Встретимся завтра?

Следующее утро застало меня в состоянии, которое можно было описать лишь как «эмоциональное похмелье».

Тело ужасно ныло, и не только в плече, но и в тех местах, где вчера впивались пальцы от леденящего страха, и там, где его рука сжимала мою талию с такой силой, будто пыталась вобрать меня в себя. Ради защиты, конечно.

Умываясь, я поймала себя на том, что смотрю на свое отражение в зеркале и касаюсь кончиками пальцев собственных губ, как бы проверяя, не приснилось ли? Но нет. Память выдавала яркие кадры, проигрывающиеся на повторе: слепящая стена ливня, его промокшая маска, снятая с таким щемящим доверием, обнажившая бледное, испуганное лицо Питера... и затем... жар. Внезапный жар его губ, соленых от дождя и, возможно, слез, холод его кожи и то распирающее изнутри тепло, что заставило забыть на мгновение и о буре, и о чудовище, и обо всем на свете.

Весь путь до школы я провела в этом странном, диссонирующем вихре. Гнетущий стыд за свою парализацию, за то, что подвела его, стоило реальной опасности показать свою уродливую морду. Дикое облегчение, что мы оба живы и целы. И поверх всего этого, как навязчивый мотив, было повторяющееся воспоминание о том поцелуе. Он не был красивым и отточенным, как в фильмах. Он был сырым, неистовым, по-детски неловким и немного грубым от отчаяния. И от этого еще реальнее. Каждый нерв в моем теле помнил это.

В школе меня ждало новое испытание.

Едва я появилась в коридоре, на меня уставился пристальный, сканирующий взгляд ЭмДжей, будто я была интереснейшим экспонатом на выставке. Она отделилась от стены и подошла ко мне, медленно, как хищник, скрестив руки на груди.

— Ну что, — протянула она, обводя меня взглядом с ног до головы с преувеличенной театральностью. — Готова поделиться с классом?

— Что? — попыталась я сделать вид, что не понимаю, но предательский румянец тут же залил мои щеки, выдав меня с головой.

— Не валяй дурака, Бейкер, — фыркнула она. — На тебе все написано крупными, светящимися буквами. Ты, как перегретая лампочка, но при этом под глазами у тебя фиолетовые тени, будто ты не спала всю ночь. Это тот самый редкий вид девичьего помешательства, который бывает только после... ну, знаешь. Значимых событий. — она многозначительно подняла бровь. — Или после Паркера. Что, если честно, в последнее время стало почти синонимом для некоторых.

Я сглотнула, чувствуя, как проваливаюсь сквозь землю от смущения:

— Мы... просто гуляли. И попали под сильный дождь.

— Ага, «просто гуляли», — фыркнула ЭмДжей, ее глаза сверкнули. — В такой ураган, что из берегов вышли реки. И теперь ты ходишь с таким потерянным и влюбленным видом. Очень убедительно. «Гуляли», говоришь...

Она не стала давить дальше, удовлетворившись моим алым лицом и отсутствием внятных контраргументов. Но ее многозначительная, довольная ухмылка преследовала меня, как тень, до самого кабинета.

И вот настал момент, которого я одновременно ждала всеми фибрами души и боялась до тошноты.

Питер уже сидел за своей партой, сгорбившись над учебником так, будто его жизнь зависела от прочтения этого абзаца. Я, проваливаясь сквозь пол от неловкости, подошла и скользнула на свое место, чувствуя, как воздух между нами мгновенно сгустился, наполнившись тяжелым, невысказанным «ВЧЕРА».

Он не повернулся. Не посмотрел. Но я видела, как его уши, выступающие из-под каштановых волос, залились ярким, густым багрянцем.

— Привет, — выдохнула я, уставившись в разворот учебника.

— Привет, — он прокашлялся, и его голос прозвучал сипло и натужно, словно ему в горле застрял ком.

Минуту, а может, пять, мы сидели в полной тишине, нарушаемой лишь общим гулким шумом класса, который казался доносящимся из другой галактики. Он перелистывал страницу с таким грохотом, будто это была каменная плита. Я же отчаянно пыталась найти что-то невероятно важное в своем пенале, роняя две ручки подряд. Каждое наше движение было деревянным, преувеличенным, кричащим о нашем общем смущении.

Потом он, все так же не поворачивая головы и глядя куда-то в пространство перед собой, тихо, так, чтобы услышала только я, прошептал:

— Ты... все в порядке? Точно не заболела? После вчерашнего... мы же промокли насквозь.

Сердце у меня екнуло и я все же рискнула поднять на него взгляд.

Паркер искоса смотрел на меня и в его карих глазах читалась целая буря. Все та же вина за провал плана, остаточный, животный страх за мою безопасность и это новое, до смерти смущающее чувство, которое мы оба боялись назвать своим именем.

— Нет, — так же тихо ответила я, и на моих губах, помимо моей воли, дрогнула ответная, робкая, но самая что ни на есть настоящая улыбка. — Я не заболела. Вполне... функционирую. А ты как?

Он покачал головой, и его плечи наконец-то чуть расслабились, будто с них сняли часть невыносимого груза.

— Со мной... такое не случается... Обычно.

Еще одна пауза. Но на этот раз она была другой. Все такой же напряженной, да. Но и... какой-то... ну... Другой, в общем.

Мы снова украдкой переглянулись, и в этом мгновенном контакте промелькнуло и отразилось друг в друге трепетное понимание, что между нами навсегда пролегла невидимая, но прочнее стали нить. Мы пережили кошмар вместе. И мы пережили... тот поцелуй. И ни то, ни другое уже нельзя было отменить, стереть или сделать вид, что ничего не было.

Учитель вошел в класс, и урок начался, но для нас с Питером он прошел в каком-то сюрреалистичном вакууме.

Мы сидели рядом, разделенные лишь узким проходом между партами, и каждый случайный взгляд, каждое движение, каждый вздох был наполнен таким громким подтекстом, что казалось, его должны слышать все вокруг.

Мы больше не были просто союзниками по несчастью, связанными общей тайной. Мы были Питером и Хейли. Двумя напуганными, сбитыми с толку подростками, которые вчера, под оглушительный рев бури и яростный рык чудовища, нашли друг в друге нечто гораздо большее, чем просто точку опоры в хаосе. И теперь нам, краснеющим и отводящим глаза, предстояло понять, что же, черт возьми, делать с этим открытием дальше.

***

Последний звонок прозвенел, словно вынося приговор.

День, и без того тягучий и тревожный, получил нежеланное продолжение – дополнительные консультации по астрономии.

Небо за высокими окнами школы медленно угасало, переливаясь из грязно-серого в синюшно-свинцовый оттенок. Воздух в классе был спертым, как обычно бывает после десяти уроков.

Когда мисстер Гаррэн наконец отпустил нас, за окном уже царили сумерки. Фонари еще не зажглись, и мир погрузился в зыбкую, неопределенную темноту. Я вышла на улицу, и холодный, промозглый ветер сразу же обжег лицо.

Было неестественно тихо. Откуда-то издалека доносился приглушенный гул города.

Я сделала несколько шагов по пустынному тротуару, как вдруг услышала за спиной сбивчивое, торопливое дыхание и быстрые шаги.

— Хейли! Погоди!

Я тут же обернулась, смотря на человека, позвавшего меня.

Питер стоял, словно вынырнув из самой темноты. Его лицо было бледным и напряженным, пальцы нервно теребили ремешок рюкзака.

— Ты… э-э… домой? — выдохнул он, его взгляд беспокойно скользнул по пустынной улице. — Дай я тебя провожу. Уже довольно темно. И… — он сглотнул, не решаясь договорить. Мы оба знали, о чем это «и».

Его забота, такая искренняя и неуклюжая, согрела бы меня в любой другой ситуации. Но сейчас она лишь вонзилась в самое больное место. Я чувствовала себя якорем, тянущим его на дно. Его бессонные ночи, его постоянное напряжение, провал вчерашнего плана – все это было из-за меня. Мне отчаянно захотелось доказать ему, и в первую очередь себе, что я могу быть сильной. Что я не просто обуза.

— Нет, — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Я отвернулась, глядя в темноту впереди. — Спасибо, но я сама. Это же всего пару кварталов. И… мне нужно побыть одной. Подвести итоги дня, знаешь.

— Хейли, пожалуйста, — его голос дрогнул. — После вчерашнего… Я не могу просто так…

— Не стоит, Пит — перебила я. — Я не хочу, чтобы ты меня все время сопровождал, как телохранитель. Я справлюсь, не маленькая всё-таки.

Я видела, как он буквально съежился от моих слов. Его лицо исказилось от боли, но он кивнул, сдаваясь.

— Хорошо, — он сжал губы, чувствуя себя отвергнутым. — Тогда... встретимся завтра?

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как по моим губам расплывается робкая улыбка. — Конечно, встретимся.

Он кивнул еще раз, и его плечи чуть расслабились. Мы постояли так еще мгновение, прежде чем я, набравшись духа, развернулась и зашагала прочь, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался в висках упреком. Я чувствовала его взгляд, пока не свернула за угол.

Оставшись одна, я сразу же пожалела о своей гордости.

Темнота сомкнулась вокруг меня, будто замыкая в клетке. Каждый шорох кустов, каждый скрип ветки заставлял сердце замирать. Я ускорила шаг, почти переходя на бег. Тени от голых деревьев тянулись, как костлявые пальцы.

Я уже почти подбежала к своему дому, когда рука, привычно засунутая в карман куртки за ключами, наткнулась на пустоту.

Я замерла на месте. Холодная волна паники окатила меня с головы до ног.

«Нет. Не может быть».

Я лихорадочно обыскала все карманы. Ключи оказались на месте. А вот телефон… Телефона нигде не было.

Память, как кинопленка, отмотала назад. Школьный двор. Я достаю телефон, чтобы проверить время. Мамино сообщение: «Во сколько вернешься?». Я отвечаю что-то, засовываю телефон в карман и… и он, должно быть, выпал. Когда я почти бежала, засунув руки в карманы.

«Черт. ЧЕРТ!»

Остаться одной в темноте было страшно. Остаться одной в темноте без связи с внешним миром – это было уже по ту сторону кошмара. Мама запаникует. Том будет звонить. И Питер… Как я свяжусь с Питером?

Собрав всю свою волю в кулак, стиснув зубы, я, оставив портфель дома, развернулась и побрела обратно. Обратно в ту самую темноту, от которой только что бежала. Теперь я шла медленно, внимательно вглядываясь под ноги, сканируя каждую трещинку в асфальте, каждую лужицу. Ветер, казалось, смеялся надо мной, растрепывая волосы и задувая за воротник ледяное дыхание.

Я прошла уже больше половины пути до школы. Отчаяние начало подтачивать мои силы.

И вдруг я увидела его.
Слабый, синий отсвет в двадцати метрах впереди, у самого края тротуара. Мое сердце екнуло. Телефон! Он лежал прямо на решетке ливневого стока, и его экран, поймав отблеск какого-то далекого света, тускло сиял, как маячок в кромешной тьме.

Я бросилась вперед, забыв обо всей осторожности. Присев на корточки, я увидела, что телефон не просто лежит на решетке, он провалился в одну из узких щелей и теперь покоился на слое мокрых листьев и скопившегося мусора, всего в паре сантиметров под чугунными прутьями.

«Боже, спасибо», — прошептала я про себя.

До него можно было дотянуться. Нужно было лишь просунуть руку сквозь узкую щель.

Я оглянулась.
Улица была мертва. Ни души. Глупая, слепая надежда затмила все инстинкты самосохранения.

«Всего одно движение. Быстро схватить и бежать.»

Я протянула руку, стараясь не думать о холодном, склизком металле и о том, что лезу в канализацию. Пальцы дрожали. Я целилась в синий огонек, как в мишень. Еще чуть-чуть и…

И в этот миг из темноты под решеткой, прямо из-под моего телефона, что-то шевельнулось. Что-то бледное, живое, мелькнувшее с невероятной скоростью.

Мозг кричал «ОПАСНОСТЬ!», но тело не успело среагировать.

Из щели, с противным, хлюпающим звуком, вырвалось нечто. Длинное, бледное, лишенное пигмента, оно напоминало гигантское, склизкое щупальце. Оно было холодным, как сама смерть, и обвилось вокруг моего запястья с силой гидравлического пресса. Острая боль пронзила руку до кости.

Я коротко вскрикнула. Больше от шока, чем от боли, и попыталась дернуть руку на себя. Это было как пытаться сдвинуть с места бетонную стену. Щупальце даже не дрогнуло.

— ОТПУСТИ! — закричала я уже в полном, животном ужасе, упираясь ногами в асфальт, пытаясь найти хоть какую-то опору. Но меня уже тащили. Ботинки скользили по мокрой поверхности, не находя сцепления.

И тогда раздался звук, от которого кровь застыла в жилах.

Тяжелая чугунная решетка ливневки сдвинулась с места, будто ее отшвырнула невидимая рука великана, и с оглушительным лязгом отъехала в сторону, открывая зияющую, черную пасть подземелья.

Оттуда, из черноты, ударил волной тошнотворный запах затхлости, протухшей воды, ржавчины и чего-то еще… чего-то химически-кислого, обжигающего ноздри.

Я отчаянно цеплялась свободной рукой за край асфальта, пальцы скользили, обдираясь в кровь о шершавую поверхность. Последнее, что я увидела перед тем, как меня с силой, не оставляющей никаких шансов, рвануло вниз, был тусклый синий огонек моего телефона, одиноко лежащего на краю черной бездны.

Резкий рывок, невесомость, и абсолютная, всепоглощающая тьма.

Холодный, вонючий воздух свистел в ушах. Я летела вниз, в самое чрево кошмара, и мой собственный крик, полный беспомощного ужаса, тонул в оглушительном грохоте падения.