Встретимся завтра?

Последний звонок прозвенел, словно похоронный колокол, возвещающий конец этого невыносимого дня. Я сидела в почти пустом кабинете математики, делая вид, что усердно собираю учебники в рюкзак. Пылинки в кабинете танцевали от тусклого света подвесных ламп, а воздух был густым и спертым, пах новым мелом. Я тянула время, мысленно умоляя всех поскорее уйти, чтобы остаться одной и наконец дать волю чувствам, которые душили меня весь день.

Когда за спиной захлопнулась дверь, и шаги последнего одноклассника затихли в коридоре, я опустила голову на прохладную столешницу. В ушах стоял оглушительный гул, а в висках отдавалась та самая, знакомая уже боль. Я зажмурилась, пытаясь вытереть из памяти испуганный взгляд Питера, но он выжигался на внутренней стороне век, как клеймо.

И тут дверь в кабинет снова скрипнула.

Я резко выпрямилась, глядя на нее. Сердце на секунду замерло, а затем рванулось в бешеную скачку. На пороге стоял он. Питер. Но он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к трещинке на линолеуме у его ног. Он казался таким же изможденным, каким был утром, будто за этот день не нашел ни секунды покоя.

— Привет, — его голос был хриплым, едва слышным.

Я не ответила. Не могла. Я просто смотрела на него, чувствуя, как по спине бегут мурашки, которые ужасно раздражали в эту секунду.

Он сделал несколько неуверенных шагов внутрь, но сохранял дистанцию, будто между нами была натянута невидимая электрическая изгородь.

— Я… — он сглотнул, сжав ручки своего рюкзака так, что костяшки побелели. — Я знаю, что ты, наверное, злишься на меня сейчас.

Это прозвучало так по-детски, так беззащитно, что у меня в горле неожиданно встал ком.

— Я не злюсь, Питер, — наконец выдавила я, и мой собственный голос показался мне чужим. — Я просто ничего не понимаю.

Он рискнул поднять на меня взгляд. В его карих глазах плескалась такая буря вины, страха и усталости, что мне захотелось подойти и обнять его, несмотря на всю свою собственную боль и обиду.

— Это… это правда. Все, что ты видела, — он сделал паузу, подбирая слова. — Это был я.

Тишина в классе стала еще громче. Казалось, даже те пылинки замерли в воздухе.

— Почему? — прошептала я, внимательно смотря на шатена.— Как?

Он нервно провел рукой по волосам, отчего они встали еще более растрепанными торчком.

— Паук. Укусил. На экскурсии. — он выдавал информацию отрывисто, словно это были не слова, а камни, которые он с трудом вытаскивал из себя. — Радиоактивный. Потом… потом все изменилось. Сила, скорость, это… — он беспомощно махнул рукой в сторону.

— И мистер Старк? — спросила я, вспомнив вчерашние слова Нэда.

Питер кивнул, снова смотря в пол:

— Да. Он… помогает. Снаряжение, советы. Иногда ругается, — он попытался улыбнуться, но получилась лишь жалкая, кривая гримаса.

Я молчала, переваривая. Мозг отказывался складывать картинку: Питер, решающий уравнения у доски, и Питер, летящий на паутине между небоскребами. Ну бред же.

— А эта… тварь? — наконец спросила я, и голос дрогнул на последнем слове. — Что это было, Питер? Почему оно напало на меня? И почему ты… почему ты не преследовал его, когда он сбежал вчера?

Это был главный вопрос, который грыз меня весь день.

«Почему герой позволил монстру уйти?»

Питер напрягся еще сильнее. Он закрыл глаза на секунду, словно собираясь с силами.

— Я не знаю, что это, — признался он тихо. — Я таких еще не видел. Оно сильное. И… умное. А преследовать… — он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась настоящая, неподдельная мука. — Я не мог. Я не мог оставить тебя там одну, Хейли. Ты была в шоке, ты чуть не… — он не договорил, снова сжав губы. — Я не мог выбрать между ним и тобой. И я выбрал... тебя.

Его тяжёлые слова повисли в воздухе. Вся моя обида, все непонимание вдруг отступили перед этим простым, жутким признанием. Он выбрал меня. Он, Человек-паук, чья работа – ловить таких тварей, бросил погоню, потому что я была важнее.

— Оно преследует тебя, Хейли, — продолжил он, и в его голосе зазвучала металлическая решимость. — Вчера было не случайностью. Оно пришло за тобой. И я не знаю почему. Но я узнаю. Я найду ответ. Клянусь.

Он посмотрел на меня с такой яростной, почти отчаянной убежденностью, что у меня перехватило дыхание. Это был уже не испуганный мальчик, а тот самый герой с ночной улицы.

— Пит… — начала я, но он резко поднял руку, прерывая меня.

— Мне нужно идти. Мне нужно… подумать. Собрать информацию, — он сделал шаг назад к двери, его движения снова стали резкими и порывистыми. — И… Хейли… пожалуйста, будь осторожна. Не ходи одна. Особенно ночью. Я не могу следить всегда. Договорись с ЭмДжей, с кем угодно. Обещай мне.

В его просьбе было столько страха, что я могла только молча кивнуть.

Он задержался взглядом на мне еще на секунду, словно пытаясь запечатлеть мои черты, убедиться, что я в безопасности, и затем быстро вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я осталась сидеть одна в опустевшем классе. Тишина снова обволакивала меня, но теперь она была иной. Она была наполнена эхом его слов. «Я выбрал тебя». «Оно преследует тебя». «Я узнаю».

Страх никуда не ушел. Он все так же сидел холодным камнем в животе. Но к нему добавилось что-то еще. Что-то тяжелое и тревожное, но дающее опору. Питер знал. И он не бежал от этой правды. Он собирался сражаться. И пусть он был напуган до смерти, он поставил мою безопасность выше своей миссии.

Я медленно поднялась, взвалила рюкзак на здоровое плечо и вышла в пустой, освещенный тусклыми  лампочками коридор.

Школьные двери с глухим стуком закрылись за мной, и я оказалась на улице. Воздух был прохладным и влажным. Он щипал щеки, возвращая меня к печальной реальности. Я собиралась зашагать к дому, как вдруг услышала короткий, приветственный гудок.

У обочины, прямо у входа в школу, стояла знакомая машина Тома. Он высунулся из окна, и на его лице играла теплая, немного усталая улыбка.

— Ну что, ученая голова, подвезу? — крикнул он, подзывая к себе. — Вижу, день был не из легких. Нечего тебе тащиться одной в таком виде.

Облегчение, теплое и бесконечно благодарное, разлилось по мне. Я молча кивнула и подошла к машине, с наслаждением погружаясь в мягкое пассажирское кресло. Салон как обычно пах кофе, старой кожей и чем-то неуловимо родным – запахом дома.

— Спасибо, — тихо выдохнула я, откидываясь на подголовник и закрывая глаза.

— Не за что, — Том тронулся с места, и город поплыл за окном. Первые минуты мы ехали молча, под тихий голос диктора на радио. Потом он тихо спросил, не глядя на меня: — Сложный денек выдался?

Я лишь промычала что-то невнятное, глядя, как за окном мелькают огни.

— Понимаешь, Хейли, — начал он снова, его голос стал мягче, задумчивее. — Когда мы с мамой решились на переезд, я знал, что будет непросто. Новый город, новая школа... Для тебя это как другая планета. И я... я очень горжусь тобой.

Я повернула голову, удивленная. Том редко говорил такие вещи напрямую.

— Правда? — прошептала я. — А почему?

— Потому что ты сильная. — он на секунду встретился со мной взглядом, и его глаза были полны искренней нежности. — Я вижу, как ты стараешься. Как находишь друзей. Как справляешься со всем этим... этим бардаком. Ты не сломалась. И я надеюсь, что ты понемногу начинаешь чувствовать себя здесь... как дома.

Он ненадолго замолчал, сосредоточившись на повороте, а потом продолжил, и в его голосе появилась какая-то особая, хрупкая серьезность.

— Я никогда не пытался и не буду пытаться заменить тебе отца, Хейл. Я это все прекрасно понимаю. Такие вещи... они не заменяются.

Сердце у меня сжалось. Мы почти никогда не говорили об этом вслух. Я немножко поежилась, но продолжала внимательно его слушать, рассматривая свои руки, лежащие на коленях.

— Но я хочу, чтобы ты знала, — его пальцы чуть крепче сжали руль, — что для меня ты стала самой настоящей дочерью. Я волнуюсь за тебя, когда ты задерживаешься. Радуюсь твоим успехам. И если тебе когда-нибудь будет тяжело, страшно или ты просто захочешь поговорить... моя дверь всегда открыта. И это мое место в твоей жизни – просто быть рядом. Если ты, конечно, позволишь.

Он закончил, словно сбросив с плеч тяжелый груз, и в салоне воцарилась тишина, но на этот раз она была не давящей, а умиротворяющей. По моим щекам беззвучно потекли слезы – не от горя, а от чего-то теплого и огромного, что переполняло грудь. В его словах не было пафоса или фальши, только простая, суровая правда, которая грела сильнее любого обогревателя в машине.

Я потянулась и положила свою руку на его, лежащую на рычаге коробки передач.

— Спасибо, Том, — сказала я, и голос мой дрогнул, но был твердым. — Спасибо, что ты... вот такой.

Он перевернул свою ладонь и на секунду крепко сжал мои пальцы, прежде чем вернуть руку на руль. Больше мы не говорили ни слова до самого дома. Но в той тишине, под мерный гул мотора, было больше понимания и поддержки, чем в самых долгих разговорах. Ужас ночи и тревога будущего никуда не делись, но теперь, сквозь их холодную пелену, пробивался крошечный, но устойчивый лучик тепла. У меня был тыл. И это меняло все.