«50»
Вечер в доме Эдисона был тихим, лишь он и Марти. Только это чудо монло Эдисона позабыть обо всем и насладиться с играми с собакой и побаловать его. Тишину разрезал настойчивый, чужой звонок на его личном телефоне. На экране светилось не имя, а простое, безличное «Папа».
Эдисон на мгновение замер, глядя на звонок. Он не ждал от них ничего хорошего. Не ждал уже много лет, сделал глоток воды, и принял вызов, включив громкую связь. Эдисон не хотел прижимать аппарат к уху. Пусть этот разговор звучит в его бездушном, идеальном интерьере.
— Алло, — его голос прозвучал ровно, без эмоций.
— Что ты натворил, ублюдок. — в телефоне загремел хриплый, перекошенный яростью голос отца. — Ты избил своего брата? Своего кровь и плоть! До полусмерти!
До них только дошло? Странно.
На заднем плане слышался приглушенный женский плач — мать. Всегда плачущая, всегда беспомощная.
Эдисон медленно поставил бокал на барную стойку.
— Он получил ровно то, что заслужил, — произнес Эдисон холодно. — Если бы я сделал все, что хотел, он бы сейчас не дышал.
— Молчать! — проревел отец. — Я тебя слышать не хочу! Ты всегда был завистливым, озлобленным неудачником! Думаешь, твои конторки и отели что-то значат? Я их из тебя, как глиста, вышибу! К черту твой бизнес! Ты у меня будешь по помойкам шариться, бомжом проклятым! Я все связи брошу, чтобы тебя уничтожить! Ты понял меня? Нищим станешь!
Угрозы, которые когда-то могли вселить в него страх, теперь были пустым звуком. Эдисон даже усмехнулся. Коротко, беззвучно, одними уголками губ.
— Пробуй, — парировал он с ледяным спокойствием. — Каждый доллар, каждый актив, который у меня есть, я заработал сам. Своими руками и своей головой. В то время как твой любимый сынок, твоя «кровь и плоть», все еще сосет из тебя соки, прикрываясь твоим именем и деньгами. Мне твои угрозы, как щенок, который лает на поезд.
— Как ты смеешь! — отец, казалось, задыхался от ярости. — Он… он просто запутался! А ты… ты из-за этой… этой…
Эдисон почувствовал, как по спине пробежал ледяной сквозняк. Его пальцы сжались в кулак, но голос остался стальным.
— Договори, — тихо, но с такой силой, что эхо прокатилось по тихой гостиной, произнес он. — Произнеси хоть одно оскорбительное слово в ее адрес. И я приеду и добью то, что не доделал с твоим сыном.
В трубке наступила мертвая тишина, прерываемая лишь всхлипами матери. Отец понял, что перешел черту. Он боялся его. Всегда боялся этой холодной, неконтролируемой ярости, которая жила в его старшем сыне.
— Она… — попытался найти слова отец, уже без прежнего пыла. — Она сама виновата! Если бы не она, ничего бы этого не случилось! Сэм сказал…
— Сэм ЛГАЛ! — голос Эдисона впервые сорвался, превратившись в низкий, рычащий звук. Он впился пальцами в столешницу, чтобы не швырнуть телефон о стену. — Он лгал ей, он травил ее таблетками, пока она не превратилась в тень! Он знал, что она вынашивает моего ребенка! МОЕГО! И вы… вы знали. Вы всегда все про него знали. И закрывали глаза. Потому что ваш Сэмчик — ангел, а я — чудовище.
— Мы не знали, что она беременна! — вклинился тонкий, испуганный голос матери. — Эдисон, родной, мы бы никогда…
— Не ври, мама, — Эдисон перебил ее с беспощадной усталостью. — Тебе просто удобнее было не знать. Как всегда. А теперь слушайте меня, и запомните раз и навсегда. Эта девушка, ваша бывшая «невестка», которую вы так «любили»… Она вынашивает вашего внука. Моего сына или дочь. И после всего, что сделал ваш драгоценный Сэм, вам никогда, СЛЫШИТЕ? Никогда не приблизиться к ней. Ни к ней, ни к моему ребенку.
— Ты не можешь нам запретить! — снова взревел отец, но уже с ноткой отчаяния.
— Могу. И сделаю это, — Эдисон говорил тихо, но каждое слово было отчеканено из стали. — У меня есть все доказательства на Сэма. Которые я собирал днями. И если вы попробуете хоть на сантиметр приблизиться к Т/и, я отправлю вашего мальчика в тюрьму на долгие годы. И ваше имя, которое вы так лелеете, будет растоптано в грязи. Выбор за вами. Да даже без этого, Сэм все равно окажется там где ему суждено быть.
Эдисон не стал ждать ответа. Он просто положил трубку.
...........
Неделя. Целая неделя прошла с того момента, как мир Т/и перевернулся, расколовшись на два параллельных измерения. В одном — привычная, но чужая реальность, где она была жертвой Сэма, пациенткой, временной жиличкой у Виты. В другом — яркие, как вспышки молнии, обрывки другой жизни, запечатленные на старых фотографиях. Жизни, в которой она была счастлива. С Эдисоном.
Я жила в подвешенном состоянии, как лунатик, выполняя привычные действия: пила витамины, разговаривала с подругами, улыбалась шуткам. Но внутри все замерло в напряженном ожидании. О
Я боялась этих фотографий и в то же время жаждала их. Они были ключом, но я не знала, к какой двери он подходит.
И вот, в очередной тихий день, когда Вита и Ярик уехали на работу, оставив квартиру в ее распоряжение, терпение лопнуло. Тишина стала давящей, навязчивые мысли — невыносимыми. Т/и снова подошла к коробке со своими вещами, стоявшей в углу комнаты. Сердце бешено колотилось, словно предупреждая об опасности. Или о чуде.
аккуратно, почти с благоговением, стала перебирать книги, блокноты, старые безделушки. Руки слегка дрожали. И тогда, в старой потрепанной записной книжке с кожаной обложкой, я нашла их. Еще несколько фотографий, спрятанных, как самые дорогие секреты.
Одна была сделана, судя по всему, скрытой камерой. Они с Эдисоном спали. Она лежала, разметавшись, положив голову ему на грудь, а его рука крепко обнимала ее, даже во сне. Его лицо, обычно такое собранное и строгое, было безмятежным, молодым. На губах играла едва заметная улыбка.
Куча других. Я смотрела на эти снимки, и мое дыхание перехватило. Это была не просто страсть. Это была глубокая, бытовая, настоящая любовь. Та, что живет в общих утрах, в совместных вечерах, в тишине и в доверии.
И в этот миг, глядя на его спящее, беззащитное лицо, в ее сознании что-то щелкнуло.
Звук был почти физическим — тихий, внутренний хруст, будто лёд, сковывавший ее память, треснул.
Я резко вскочила с пола, и комната поплыла перед глазами. Резкий приступ головокружения заставил пошатнуться. Я едва успела сделать пару шагов и рухнула на край кровати, схватившись за голову ладонями. Ее тошнило, в висках стучало, перед глазами все расплывалось, сменяясь чужих, но до боли знакомых образов.
Это было похоже на то, как будто в мой мозг, словно на смартфон, начало загружаться масштабное обновление. Тысячи файлов, гигабайты воспоминаний обрушились на нее лавиной.
...Первая встреча в офисе. Их фиктивный брак. Сухая, деловая сделка для его бизнеса. Как они подписывали контракт, сидя в одном кабинете, но по разные стороны баррикад. Первый раз, когда он назвал ее мило. Его ревность. Ночь, когда фиктивные границы рухнули, и он, наконец, прикоснулся к ней не как к партнеру, а как к женщине. Их первая настоящая совместная поездка. Их общая компания. .Его собака, Марти которого она обожала и который обожал ее. Их ссоры, и их примирения, его подарки, которые были всегда так точны, его взгляд, полный любви, который он берег только для нее...
И Сэм... Боже, Сэм. Она рассталась с ним давно, это была короткая, ничем не примечательная связь. Но он не мог смириться. Он, умолял, угрожал. А потом... авария.
Картинка вспыхнула в сознании. удар. Резкая боль, визг тормозов, а потом — темнота. И больше ничего. До самого момента, когда она очнулась в больнице, а рядом сидел Эдисон, державший ее за руку, и смотрящий на нее.
Осознание обрушилось на нее со всей силой. Эдисон. Ее Эдисон. Ее парень, ее любовь, отец ее ребенка. Тот самый человек, чье имя она не могла вспомнить, но чье присутствие она чувствовала каждой клеткой своего тела. Чью боль и любовь она видела в его глазах на той вечеринке.
Т/и все вспомнила.
В груди что-то разорвалось — плотина, сдерживавшая не только память, но и чувства. Т/и плакала, сидя на краю кровати, ее тело сотрясали судорожные всхлипы. Это были слезы не горя, а освобождения. Возвращения домой. К самой себе.
Я опустила руку на свой живот, ладонью ощущая под тканью одежды. Ее ребенок. Их ребенок. Ребенок Эдисона. Того, кого т/и любила больше жизни. Того, кого она, по воле жестокой судьбы, предала своим забвением.
Теперь я понимала. Понимала, почему все молчали. Наташа, Вита... они видели хрупкость. Они пытались защитить от шока, дать окрепнуть. Они заботились обо мне, как умели, сохраняя связь с Эдисоном, даже когда я сама не знала об этом.
Я сидела, гладя свой живот, и сквозь слезы смотрела на разбросанные фотографии. Ее прошлое и ее настоящее наконец-то слились воедино.
Тишина в квартире после шквала воспоминаний была оглушительной. Я сидела на краю кровати, и тело еще долго сотрясали остаточные, судорожные вздохи. Слезы текли по моим щекам ручьями, горячие, соленые. Я утирала их ладонью, но они появлялись вновь и вновь, будто из неиссякаемого источника горя,
«Как так можно?..» — этот вопрос, беззвучный, разрывающий изнутри. Я чувствовала себя паршиво. Ведь забыла эту часть. В воспоминаниях только та часть с Сэмом. И в больнице его ложь.
Т/и снова зарыдала, уже от этой мысли. Она жила во лжи. В сладком, отравленном мире, который выстроил для нее Сэм. А Эдисон в это время стоял за стеной этой темницы, прижав ладонь к холодному камню, и молча сходил с ума от горя и ревности.
«Что я делала?.. Чему я верила?..» — шептала я, сжимая в кулаке край одеяла.
И самый страшный, самый ядовитый укол — это осознание того, что именно Сэм, тот, кого она в своем забвении считала опорой, был причиной ее падений, ее головокружений, ее слабости. Он намеренно травил ее, чтобы держать в подчинении, в тумане, чтобы она никогда не вспомнила правду. Чтобы она никогда не вернулась к Эдисону.
Волна тошноты подкатила к горлу, но это была не физиологическая тошнота, а моральная. От осознания собственной глупости, от осквернения, через которое она прошла, сама того не ведая.
— Эдисон… — его имя на мои губах теперь звучало не как имя чужого человека, а как молитва, как самый дорогой звук. — Прости меня…
— Нельзя плакать, — пыталась себя успокоить, вытирая лицо. — Вредно для малыша. Все в порядке, — прошептала, обращаясь к ребенку и к самой себе. — Мама все вспомнила. Теперь все будет по-другому. Мы вернемся к папе. Мы вернемся домой.
И впервые за долгое время моя улыбка, проступающая сквозь слезы, была по-настоящему счастливой.
Я медленно, подошла к своей сумке, где лежал телефон. Простые действия сейчас казались невероятно значимыми. Я открыла список контактов. Коснулась имени на экране. Палец замер над кнопкой вызова. Внутри все сжалось в тугой, трепещущий комок. Страх? Да. Это был страх перед моментом истины. Перед тем, как разбить стену, которую я сама же, возвела между нами. Что, если он разозлился? Что, если его любовь не выдержала этих недель боли и отчуждения? Что, если он... разлюбил?
Но тут же, словно в ответ на ее сомнения, в памяти всплыл его взгляд с той вечеринки. Тяжелый, полный такой бездонной, терпеливой тоски, такой немой любви. Эдисон ее ждал. Я знала это. Так же верно, как знала, что мой ребенок — Эдисона.
Я глубоко, с дрожью в легких, вдохнула и нажала на кнопку вызова.
В это самое время Эдисон сидел в своем кабинете, уставившись в отчет, который уже больше часа не мог заставить себя прочесть. Цифры и графики расплывались перед глазами, превращаясь в абстрактные узоры.
Эдисон откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Перед ним снова всплыл тот день в больнице. Ее пустой, ничего не выражающий взгляд. Слова: «Кто вы?». Это был самый страшный момент в его жизни. Хуже, чем любая бизнес-провал, хуже, чем предательство. Это было полное, абсолютное уничтожение.
Внезапная вибрация телефона на столе заставила Эдисона вздрогнуть. Он с раздражением посмотрел на экран, ожидая увидеть имя одного из менеджеров или, что хуже, отца. Но вместо этого он увидел имя. То самое имя, которое заставляло его сердце сжиматься каждый раз.
Т/и.
Жди замер. Это было необычно. Она никогда ему не звонила. Эдисон схватил телефон, его пальцы сжали корпус так, что костяшки побелели.
—Алло? — его голос прозвучал резче, чем он планировал, отдаваясь в тишине кабинета. — Т/и? Что-то не так?
На том конце сначала была лишь тишина. Такая тихая, что Эдисон услышал лишь смутный, прерывистый вздох. Потом, едва слышный, дрожащий голос, который пронзил его насквозь, как раскаленный нож.
— любимый … — прошептала т/и.
Элисон застыл. Это слово. Это проклятое, любимое, выстраданное слово, которое он не слышал от нее целую вечность. Оно прозвучало так тихо, так неуверенно, но в нем была такая знакомая, такая родная интонация, что у него перехватило дыхание. Он не дышал, боясь спугнуть этот хрупкий миг.
— Я… — голос на том конце оборвался, т/и сглотнула слезы, и Эдисон услышал это. — Я все… все помню.
Три слова. Всего три слова. Эдисон не мог говорить. Не мог издать ни звука. Он сидел, сжимая телефон, и чувствовал, как по его лицу, по щекам этого холодного, непробиваемого Эдисона Перца, катятся горячие, неконтролируемые слезы. Он плакал наверное очень давно. А сейчас рыдания подступали к горлу, сдавливая его.
— Т/и… — наконец вырвалось у Эдисона, и его собственный голос был чужим, хриплым, разбитым. — Солнышко… Ты… ты правда? Это не сон?
— Это не сон, — т/и голос окреп, сквозь слезы — Я все вспомнила, Эдисон.. Буквально Все.
Т/и снова заплакала, но теперь это были слезы облегчения, смешанные со слезами радости. — Я люблю тебя… Прости меня… Прости, что забыла… Прости за все эти недели…
— Тихо, — перебил Эдисон, и его голос, наконец, обрел какую-то твердость, хоть и подернутую дрожью. — Тихо, родная. Тебе не за что просить прощения. Ни в чем. Ты… ты вернулась. Это все, что имеет значение.
Эдисон встал из-за стола, не в силах усидеть на месте. Его мир, который еще несколько минут назад был окрашен в оттенки серого, вдруг взорвался миллиардами красок. Он видел ее перед собой. Не потерянную, не чужую. А свою. Свою Т/и.
— Где ты? — спросил он, уже двигаясь к двери, хватая со стула ключи от машины. — Я выезжаю. Сиди там, никуда не уходи. Я сейчас буду.
— Я у Виты, — ответила т/и и в ее голосе послышалась слабая, счастливая улыбка.
— Держись, солнышко, — сказал он, уже выходя из кабинета, не обращая внимания на удивленные взгляды секретарши. — Я еду. Я люблю тебя. Слышишь? Я всегда любил тебя. И буду любить.
Эдисон не дождался ответа, положив трубку. Ему нужно было быть рядом с ней. Сейчас. Сию секунду. Он мчался по коридору,
А в квартире Виты Т/и сидела на полу, прислонившись к дивану, все еще сжимая в руке телефон. щеки были мокрыми от слез, но на губах играла самая настоящая, самая счастливая улыбка за все эти долгие недели. Т/и слышала его голос. Его настоящий голос, полный любви, а не той сдержанной боли, что была раньше. Т/и слышала, как он плакал. И эти слезы были самым прекрасным, что она слышала в своей жизни.
Т/и снова положила руку на живот. —Папа едет, — прошептала я. — Наш папа едет к нам. Мы дома.
.........
Дорога от офиса до квартиры Виты и Ярика слилась для Эдисона в один сплошной, оглушительный гул. Он не помнил, как вел машину, как обгонял кого-то, как проскакивал на только загоравшийся желтый.
Эдисон резко затормозил у подъезда, бросил машину в первом попавшемся месте, не обращая внимания на знаки. Его длинные ноги за два шага преодолели расстояние до подъезда.
Вот он, этаж. Знакомая дверь. Он остановился перед ней, чтобы перевести дух, но это было невозможно. Его грудь вздымалась, кровь стучала в висках. Он поднял руку, и его палец, обычно такой твердый и уверенный, дрожал, когда он нажал на кнопку звонка.
Внутри послышались торопливые шаги. Быстрые, легкие. Ее шаги. Сердце Эдисона сжалось, замерло в ожидании.
Дверь распахнулась. И Эдисон увидел т/и.
Т/и стояла на пороге, и ее лицо было залито слезами. Глаза, распухшие и красные,
— Эдисон … — выдохнула т/и.
Эдисон не успел ничего сказать. Т/и вжалась в его объятия. Ее руки сжались на его спине, впиваясь в ткань дорогого пиджака, ее лицо уткнулось в его шею, и он почувствовал на коже горячую влажность ее слез.
Его собственное, железное самообладание, треснуло. Эдисон обнял т/и, его могучие руки сомкнулись вокруг ее хрупкого тела с такой силой, будто он хотел защитить ее от всего мира, спрятать в себе навеки. Эдисон прижимал т/и к себе крепко, отчаянно, но его объятия были внимательны и осторожны. Он не давил на ее живот, оставляя пространство для их малыша, для их будущего. Это было инстинктивно, это было естественно — оберегать их обоих.
Эдисон чувствовал, как она плачет у него на груди, ее плечи вздрагивали. Он одной рукой продолжал крепко держать ее, а другой гладил ее по волосам, по спине, успокаивающими, круговыми движениями.
— Тихо, родная, тихо, — его голос, обычно такой властный и твердый, сейчас был низким, бархатным, полным безграничной нежности. — Все позади. Все хорошо. Я здесь. Я с тобой. Никто больше не причинит тебе боли. Никогда.
Эдисон наклонился и прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза. Их дыхание смешалось. Они стояли так в тишине прихожей, и в этом молчании было больше слов, чем во всех разговорах за последние недели.
Эдисон закрыл глаза, и новая волна облегчения накатила на него. Его семья. Его прекрасная, сильная женщина и их ребенок. Все, что он считал разрушенным, было не просто восстановлено — оно стало еще крепче, еще ценнее. Пройденные боль и отчаяние лишь отполировали его любовь, сделали ее еще более осознанной и беззаветной.
— Я тебя люблю. Я так по тебе скучал, солнышко мое. Добро пожаловать домой.
.......
Эдисон не отпускал Т/и, даже когда они переместились с порога в гостиную. Он сел на диван, усадив ее рядом, не размыкая объятий, как будто боялся, что стоит ему ослабить хватку, и она снова исчезнет, растворится в тумане беспамятства.
Эдисон знал, что не может утаить эту новость. Не имеет права. Эти люди, так же, как и он, переживали за нее все эти недели, были ее опорой, его глазами и ушами. Достав телефон, он не выпуская Т/и из объятий, одной рукой написал короткое, но невероятное сообщение в общий чат с Наташей и Витой.
Буквально через пару минут, словно по волшебной палочки, на пороге квартиры послышались торопливые шаги, громкие голоса и щелчок ключа в замке.
Первой ворвалась Вита, ее лицо было бледным от волнения, а глаза выдали всю ношу пережитых тревог. За ней, едва поспевая, влетела Наташа, обычно такая собранная, сейчас с немного растрёпанными волосами и широко раскрытыми глазами. Следом, запыхавшиеся, вкатились Ярик и Нугзар, бросившие, судя по всему, все дела в офисе.
Компания замерла в дверном проеме, созерцая картину: Эдисон, сидящий на диване, и Т/и, прижавшаяся к нему, с красными от слез, но сияющими глазами.
Первой пришла в себя Вита. Ее взгляд метнулся от Эдисона, чье лицо впервые за долгие недели было не маской холодной сдержанности, а отражало всю бурю облегчения и счастья, к Т/и. И она все поняла. Без слов.
— Ты… — выдохнула Вита, делая неуверенный шаг вперед. — Т/и? Это правда?
Т/и медленно кивнула. Она высвободилась из объятий Эдисона, и он, нехотя, отпустил ее, позволив встать.
— Да, — голос Т/и прозвучал громко и четко. — Я все вспомнила. Вита.
Больше не было нужды в словах. Вита, срываясь с места, с громким, счастливым всхлипом бросилась к ней и обняла ее так, что косточки затрещали.
— Дура! — рыдала Вита, вцепившись в подругу. — Мы так боялись! Мы так за тебя боялись!
К ним тут же присоединилась Наташа, обняв обеих. Ее слезы были тихими, но от этого не менее сильными. Она прижалась щекой к голове Т/и и просто шептала: «Слава богу… Слава богу, родная…»
Ярик, стоя сзади, утирал кулаком предательски навернувшиеся слезы и пытался сохранить браваду.
—Ну вот, — прохрипел он, — а я уж думал, мне всю жизнь придется изображать из себя клоуна, чтобы ты хоть как-то улыбалась. Теперь, выходит, можно и на пенсию?
Но его дрожащая улыбка выдавала его с головой. Нугзар, стоя рядом, молча положил ему руку на плечо, и его обычно невозмутимое лицо озаряла редкая, но очень теплая улыбка. Он смотрел на Эдисона, и в его взгляде было безмолвное понимание и поддержка. Они все знали, через что прошел их друг.
Обнимались все, перебивая друг друга, смеясь и плача одновременно. Это был водоворот эмоций, хаотичный, шумный и невероятно прекрасный. Все недосказанности, все тревоги и страхи последних недель растворялись в этих объятиях, в этих слезах облегчения.
Наконец, Т/и, вся в слезах и со смехом, высвободилась из объятий подруг и обернулась к Эдисону, который все это время наблюдал за сценой, сидя на диване. Т/и протянула к нему руку, и он тут же встал, снова приняв ее в свои объятия, но теперь уже в центре их общей, шумной компании.
— Смотри-ка, — Ярик, уже полностью оправившись, ухмыльнулся, разглядывая Эдисона. — А у босса-то глаза на мокром месте. Исторический момент! Надо записать!
— Ярик, заткнись, — беззлобно бросила Вита, прислонившись к Нугзару и вытирая щеки.
— Нет, серьезно! — не унимался Ярик. — Я думал, он вообще сделан из гранита. А он, оказывается, тает, как все мы, простые смертные.
Эдисон лишь покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. Он не отпускал Т/и, и она, казалось, не собиралась отдаляться.
— Значит, так, — Наташа, взяв себя в руки и приняв свой обычный, организаторский тон, вытерла глаза и посмотрела на Т/и. — Ты все помнишь? Абсолютно все?
— Абсолютно, — подтвердила Т/и, глядя на Эдисона.
— Ну, раз так, — Вита хлопнула в ладоши, разряжая обстановку. — Это повод для самого настоящего праздника! Пицца? Нет! Шампанское! Хотя нет, тебе нельзя… Ладно, будем пить сок! Но с самым большим тортом в городе! Пофиг на работу, и мне плевать что сейчас скажет Эдисон, так что лучше молчи
Они все снова засмеялись, и этот смех был самым лучшим звуком на свете.
Вся компания устроилась в гостиной — на диване, на полу, на подушках. Эдисон сидел, обняв Т/и за плечи, а она прижималась к нему, словно боялась, что это сновидение. Подруги наперебой рассказывали забавные случаи, которые происходили с Т/и в ее «беспамятный» период, и она краснела и смеялась, слушая это.