Конец ради тебя
— Ты справишься... — шепчет перед очередным испытанием Кира.
Она проходит быстро, словно тень, ускользает, оставляя за собой невесомый след от своих губ, где-то за ухом.
Она снова с ними. С девочками. Окружена разговорами, шумом и прочими вещами, которые напрочь отсутствуют в жизни Лизы, которая стоит в стороне, готовится к новому заданию.
На самом деле ей действительно уже не хочется вливаться в уже довольно маленький коллектив, сокращающийся с каждой неделей всё больше.
Конечно она делает вид, что думает о том о чём и они, что учтиво участвует в их неоспоримо интересном и увлекательном разговоре, но на самом деле...
Она предпочитает думать и молчать, хмуря брови. Её лицо становится похожим на статую, которую совсем забыли в заброшенном саду и только одинокая, но колючая, багряная роза расползается шипами, окутывая, царапая, но не давая мрамору замёрзнуть. Но что же делает статуя, кроме как стоит? Чем она может помочь розе, которая с каждым днём распускается всё сильнее, наполняя ароматом садик и привлекая в него всё больше посетителей? Именно этим вопросом Лиза задаётся всё чаще. Именно над этим она рассуждает, пропуская мимо ушей всё, что только можно, совершенно не участвуя в беседе.
Её состояния не замечает никто, кроме Киры, которая всё чаще спрашивает: «У тебя всё хорошо? Ты как вообще? Нормально себя чувствуешь?». На что получает мимолётный кивок и довольно правдоподобно-натянутую улыбку.
Она всё чаще берёт ту за руку, пряча в темноте вечера, когда они стоят рядом, когда замечает, что чёрные глаза Лизы снова впились в силуэт Юли, скрывает в нежном поглаживании большого пальца выпирающих костяшек, немое обращение: «Я же говорила, что мы просто друзья...». И Лиза знает это. Она не то чтобы верит, она просто знает и понимает, что совершенно не ревность заставляет её наблюдать за Чикиной, совершенно не ревность...
Она чуть ли не плачет, когда её хвалят, дают белую ленту, а Кира хлопает и совершенно не понимает, не слышит того, как её же саму ругают за плохую активность на этой неделе. Медведева искренне улыбается, и не тому, что её оставили, но с огромным предупреждением, с натяжкой, а тому, что Лиза наконец первая, даже обогнала её саму...
Лиза хочет ударить девушку, чтобы та очнулась, но позволяет себе лишь укусить её за нижнюю губу, вызывая ухмылку...
Лизе хочется выть, когда она утыкается в уже ставшую родной шею, но она сильно-сильно сжимает кожу её куртки, которая уже не пахнет коньяком или сигаретами, она пахнет, словно утренний кофе, который так полюбила Медведева и мятными конфетами... Странно, но Андрющенко никогда не видела, чтобы той нравились подобные леденцы.
Лизе неспокойно. Она мечется внутри облезлой и каменной фигуры, не зная куда себя деть, решаясь на что-то, что может помочь прекрасной розе распустить свою жизнь дальше.
Лиза чувствует, как небольшая трещина расползается по твёрдому материалу статуи, когда слышит над своим ухом:
— Ты такая охуительно-красивая...
И мрамор трескается всё сильнее, запускает процесс необратимый, но такой нужный для них обеих и пусть статуя уже осыпается небольшими, белоснежными крохами, обрубая зелёные ростки, роза этого не чувствует, продолжая благоухать.
Завтра будет новый выгон, где знакомые голоса будут твердить о достоинстве леди, осуждая любые проявления похоти и разврата, которые они так любезно, как бы невзначай предоставили пацанкам снова.
Снова музыка. Алкоголь. Танцпол.
Совершенно нетронутый алкоголь и совершенно пустующий танцпол. Всё-таки уроки школы прошли не даром, ведь даже правило одного бокала было успешно проигнорировано и девушки были трезвы, как начищенные стёклышки у бокалов с игристым шампанским.
Все были спокойны... Практически все. Сердце Лизы продолжало скакать попрыгунчиком, разбивая последние очертания белого камня. Ей нужно сделать это. Не ради себя и не ради них. Ради неё...
И она ускоряется, выходит из тени двора прямо к, на удивление одинокому силуэту Чикиной, оно и к лучшему — думает Лиза и окликает её.
Та поворачивается, недоумевающе смотрит и не успевает отреагировать на быстро набросившуюся фигуру Андрющенко. Да начнётся шоу...
Девушка бьёт не сильно, можно сказать вообще старается не причинять какого-либо насилия. Неплохая шутка, да?
Но это не шутка, а действительность за которую Лиза будет просить прощения ещё очень долгое время, хотя бы перед самой собой, которая не понаслышке знает — какого это, когда на тебя набрасываются исподтишка.
Сама же девушка уворачивается, не позволяя ударить и себя, грубо говоря, они обе защищаются, но, увы, такого не бывает...
Не слепая ревность, не всепоглощающая злость и агрессия руководят девушкой, а долгая решимость, отчаянная уверенность и холодная обречённость к которой себя всё это время готовила Лиза. Она снова стала изгоем, прямо тогда, когда съёмочная группа всё же прибежала на шум, крича: «Бери крупным планом!», когда девочки тоже обнаружили потасовку и принялись её растаскивать...
И прямо тогда, когда она заглянула в её глаза, полные чего-то ужасающего, печального. Ты разочаровалась во мне?
Я буду счастлива, если это так, ведь тебе лучше держаться подальше от таких, как я.
Зачем розе виться возле осколков, образующих пустоту? Верно — незачем. И я сама разбила себя, Кира, и пляшу на острых черепицах моей пустоты, которую ты так тщательно заполняла и у тебя даже получалось...
— Лиза... Что за пиздец? — слышит девушка хриплый голос.
Ох, Кира, я рада, что ты не знаешь, что это за пиздец. Я рада, что ты сейчас, наверное, думаешь, что я просто снова приревновала, но это не так... Ведь я совершенно не могу посмотреть в глаза никому из вас, особенно тебе. Я не могу заставить свой слух включиться и слышать гневные вопросы, едкие оскорбления и крики в свой адрес. Я могу лишь пятиться назад, а потом побежать, что есть мочи на третий этаж. В мою комнату, предназначенную специально для такого нелюдя и отброса, как я.
И я молюсь не о том, чтобы ты не пошла за мной. Меня не услышат, ведь ты бежишь следом, зачем, Кира? Я взываю о том, чтобы завтра я стала изгоем не только для девочек, но и для преподавателей, для школы, ведь, если этого не произойдёт — мой план рухнет и потащит за собой тебя, роза, а этого я допустить не могу.
Девушка залетает в знакомую спальню, закрываясь на защёлку, падает, больно ударяясь коленями, закрывает рот руками, ведь знает, что та услышит.
Паническая атака протягивает костлявые ручки к тонкой шее, морозит тело, а Лиза только и слышит, то, что слышать хотелось в последнюю очередь. Её.
— Открой дверь, Лиза! — она звонко стучит по дереву двери. — Открой ёбаную дверь или я её выбью нахуй! — теперь это не просто стук, а довольно сильные удары.
Ужасные угрозы разбиваются о прочный материал, так же, как и костяшки её пальцев, которые неустанно в неё колотят. Она говорит о том, что убьёт Лизу, как только доберётся до неё, если же она прямо сейчас не выйдет; кричит о том, что если сейчас не скажет, что произошло, то она уничтожит её вместе с этой дверью... Ты до сих пор не поняла, что произошло, Кира?
Это конец, но не для тебя, Кира. Он ради тебя.
Но вместо этого Лиза молчит. Замолкает и Медведева, но не уходит. Просто устало садится под дверью комнаты и тихо говорит:
— Что же ты наделала, Лиза... — голос вялый, неверующий, но живой, а это самое главное — убеждает себя Лиза, захлёбываясь в соли своих слёз.
Ей очень больно — она загнала осколки себе в ноги до самых костей, но камень, увеличивающийся всё это время рухнул, убеждая Андрющенко в том, что всё это до ужаса, до дрожи — правильно.