Индиго
Кире жарко, несмотря на то, что она практически полуголая уже полчаса мается под прицелом фотокамеры. И этот надоедливый, неприятный жар далеко не от выстрелов ярких вспышек и далеко не от того, что где-то час назад мимо нее пролетел худощавый, полуобнажённый силуэт, слегка прикрываясь серым жакетом. Силуэт, который она бы узнала из тысячи...
Огонь в ней разгорелся тогда, когда она услышала краем уха рассказы о том, как же все прошло: «Он был очень мил и обходителен со мной, не давил, так что тебе не стоит беспокоиться, Идея...»
Она искренне разозлилась, то ли от того, что она должна была раздеться перед каким-то идиотом, то ли от того, что это сделала Лиза. Конечно же причина заключалась в первом пункте...
Но по нюху бил жуткий аромат железа, окутавший её с головы до ног, тянущийся тяжёлыми цепями, заканчивающимися на тонких и изящных запастьях, которые ещё не успела тронуть острая кисть татуировщика, запастьях, заточенных в кандалы. Аромат исходил от пепла. Пепла самообладания и пламени собственничества. Сегодня Кире не видать спокойствия, как и Лизе.
Она не стала приставать к фотографу... Практически не стала... Все время, проведенное за этой съёмкой, Кира выкидывала до ужаса жестокие, но довольно смешные шутки, касаемо внешности, роста и профессионализма мужской персоны. Все оценили... Опять таки, кроме неё — слишком часто отводящей, неправдоподобно безразличный взгляд, который несколько минут назад блуждал по накачанной спине девушки, не имея возможности и сил оторваться. Ты действительно не умеешь врать, Лиза...
Медведевой плевать на то, что съёмочная площадка по прежнему полна и шумна, ей плевать на то, что многие могут заподозрить неладное, когда две девушки опять отсутствуют. Ей плевать на то, что Лиза просит отпустить её руку, угрожает даже, и ей плевать от того, что та громко выдыхает, когда Медведева впечатывает её фигуру в холод белоснежного кафеля.
— Ты охуела? — она начинает вырываться, но Кира перехватывает белоснежные руки и блокирует их своей хваткой, располагаяя, прямо над её головой.
— Нет, это ты охуела! Ты шлюха! Мне мерзко смотреть на тебя, мне мерзко слышать тебя, мне мерзко... — она не договорила, хотя казалось, что слова льются быстрее, чем она успевает подумать и бьют больнее, чем она могла бы ударить.
...Мне мерзко хотеть тебя, тихо стонать в ночи, представляя лёд прикосновений, которых не было, представляя взгляд, который никогда не блуждал в агонии страстной патоки, представляя под собой тело, которое она толком и не видела.
Лиза начала пинаться и подалась вперёд, дабы вырваться из крепкой хватки, кусая.
Медведева, уворачиваясь, ослабила кулак и запастья Лизы вырвались, отталкивая фигуру, которая в свою очередь успела ухватиться за ткань серой юбки и теперь они продолжили драку в лежачем положении.
Лиза раскинулась сверху и успела один раз ударить Киру прямо в лицо, но та, не особо среагировала, переместила и подмяла девушку под себя, блокируя новые удары. Сама не нападала.
Лиза кричала, барахтаясь под, как оказалось, несокрушимой Медведевой. Вопила и выла, скалясь.
— Я ненавижу тебя! Ты ничем не отличаешься от него! — прошептала та, когда её слеза скатилась по раскрасневшейся щеке.
— Если бы не отличалась, то убила бы тебя прямо здесь! — процедила Медведева, завороженно наблюдая за тем, как её венка на шее движется, равномерно рваному дыханию, наблюдая за буквами, выстроившимися в красивое слово — «индиго» и наблюдая за взглядом, совершенно непохожим на ненавистный.
Самообладание полетело к чёртям уже давно, а поэтому девушка наклоняется, совершенно медленно, завороженно смотря в такие же глаза.
Она не спрашивает разрешения перед тем, как прикоснуться губами к гладкой шее и совершенно теряет голову от запаха, напоминающего листья зелёного чая и перечной мяты. Она делает то, что не получилось сделать Лизе — кусает, совсем чуть-чуть, в каком-то смысле даже бережно, немного оттягивая кожу на себя... Слышит тишину, нарушаемую её хриплым дыханием... Она знает откуда-то, что её ресницы слегка подрагивают, а взгляд стал нечётким, размытым и полуприкрытым...
— Вы что творите?! — завопила зашедшая Идея и принялась звать на помощь, параллельно прося: — Отпусти её!
Конечно же, Кира очнулась моментально, тем более, когда её тут же схватили руки прибежавшей Амины и других девочек, вперемешку со съёмочной группой.
Она не произнесла ни слова, когда её уводили из туалета, бросая беглый взгляд на помятый силуэт, на шее которого виднелся сине-красный узор, красиво сливающийся с вытянутой буквой «о».
В лучшем случае её пиджак украсит чёрная лента, такая же чёрная, как глаза, смотрящие ей вслед. В худшем случае, она уедет и тогда её сердце лопнет, роняя осколки, летящие в пустоту.
***
Ей дали тёмную ленту и Кира приняла её совершенно спокойно, где-то даже горделиво. На это было мерзко смотреть...
Ещё более мерзким был её ответ на поставленный учителями вопрос о том, почему же они всё-таки дрались.
— Она не та кем кажется. — единственное, что услышала Лиза за сегодняшний вечер из её уст о себе и она будто бы оглохла от тяжести и несправедливости этих слов.
— Что же насчёт вас, Елизавета? Что вы скажете по этому поводу? — задала вопрос следом Лаура Альбертовна.
— Мы просто немного повздорили из-за какой-то ерунды, вот и сцепились. — довольно неразвернутый и совершенно нечестный ответ. Прямо такой же, как у нее.
Их обжимания с натяжкой можно было назвать дракой, ибо одна просто вырывалась, а вторая держала. Лиза так и не поняла — почему и зачем, но где-то в районе груди, сердце больно кряхтело.
Всех устроил ответ Лизы и конечно же она знала, что им то точно правда не нужна — телевизионщики снимут и покажут свою. Ещё более жестокую, яркую и запоминающуюся.
Она немного опомнилась и натянула повыше ворот гольфа, который надела не потому что ей было слишком холодно, а потому что синяки после драки выглядели слишком странно... Как ты объяснишь то, что сама себе объяснить то не можешь, любопытным пацанкам и ещё более любопытным режиссёрам о том, что это действительно синяк после драки, а не то, что они все дружно подумали. Жирный и малиново-синюшный засос на который она сама пялилась несколько минут, не отрывая взгляда от отражения в зеркале душевой.
Паршиво на душе стало ещё больше от того, что мерзко от вида следа, который оставила она, её губы, не было.
Мерзко стало от самой себя. Но Лиза привыкла. Ничего нового, как и ничего хорошего.
В объективе камеры мелькнула её улыбка. Едкая такая, озлобленная. Не на Киру, которая собственно говоря, очень даже не мучалась от угрызений совести. На саму себя.Мысли унесли её в прошлое...
Осины кладбища зашумели листвой, а грязные коты где-то далеко дрались. Бездонная яма. И огромное желание свалиться туда, наконец забыть ту агонию с которой она умоляла его не делать этого. Не отталкивать её... А может быть она уже в этой яме?
Сейчас же силуэтов перекошенных крестов, затянутых чаще всего поволокой тумана, прямо как в дешёвых, да и в дорогих, фильмах ужасов не было. Не было и бездны. Но была новая боль. Тупая боль, разрывающая плоть на части, проламывающая черепную коробку, снимающая разрисованную кожу с мяса и разъедающую рассудок, медленно сводя с ума...
Лиза снова плачет этой ночью, входя по новой в этот круг страданий и душевных терзаний. Круг наполненный кровавыми лезвиями, приведениями бессониц и скользких лап кошмарных снов. Добро пожаловать, Лиза!