Одержимый баскетболист

- Я могу подтянуть тебя по юмору. Всего пару занятий и будем вести совместный стендап, - парирую, подхватывая Мию. Рука сама ложится ей на поясницу, будто проверяя опору. Она шатается, но не падает. Держится. Всегда держится, чертовка.

Волнуюсь, но стараюсь не подавать виду. А то совсем разбалую красопету. Потом будет ходить передо мной, задрав нос. А потом и вовсе в очередь на автографы придётся записываться.

Вижу, что она улыбнулась от моего ответа. Но резко смахнула улыбку со своих губ и сделала вид, будто и вовсе не слышала. Вот же какая! Значит я определённо ей нравлюсь, но боится признаться. Во красопета вляпалась.

Уложил этого ублюдка одним ударом. Слышал, как хрустнула кость. Это был не я - это была слепая, животная ярость, которая вспыхнула в мозгу, как белый шум, в тот миг, когда он толкнул её. Она упала на асфальт, и что-то внутри просто щёлкнуло.

Стоял над ним, сжимая онемевший кулак, и думал только об одном: «Встань. Сделай хоть шаг в её сторону. Дай мне повод добить тебя».

Вот до чего она меня доводит. До грани, за которой не видно последствий. До тёмной ямы, где живет что-то первобытное и страшное. Не представляю, что бы я сделал, будь у меня сестра и окажись она на её месте. Наверное, мотал бы срок. Долгий. И даже мысль об этом не вызывала сожаления, только холодное, ясное понимание: так и должно было быть.

Я смотрю на неё. На её испачканное лицо, на широко раскрытые глаза, в которых ещё плавает паника. И в этот момент я понимаю с пугающей ясностью: она точка сбоя в моей отлаженной, циничной системе. Та самая слабина, из-за которой я готов потерять голову и будущее. И самое ужасное, часть меня не хочет ничего менять.

- Всё в порядке? - спрашиваю я, и голос звучит хриплее, чем нужно. Стираю с её щеки грязь большим пальцем. Жест получается неловким, почти нежным. Самому странно.

— Да, спасибо за твою помощь, — она мило шмыгает носиком и до сих пор не поднимает на меня глаза, будто разглядывая трещинки в асфальте.

Боится? Или не нравится моя компания? Может, просто стыдится своих слез? Вот же краля какая. Стою, наблюдаю, как она мнется, теребит край рукава. Тишина между нами натягивается, как струна. И вдруг — будто та самая струна лопается — она резко прижимается ко мне, обвивая руками мою спину так крепко, словно я единственная скала в бушующем море. Отвечаю ей взаимностью, машинально поглаживая по шелковым волосам. Она приятно пахнет — смесью дождевого ветра и чего-то сладкого, ванильного.

— Спасибо тебе большое, — выдыхает она мне в грудь, словно заведенная фраза. — Если бы не ты, я бы не знаю, что со мной случилось… — и голос ее снова плывет, обрываясь на тихом всхлипе. Она прячет лицо в складках моей толстовки, и я чувствую, как ткань медленно становится влажной.

Что-то в этой беспомощности щелкает во мне тумблером, заглушая голос разума. Рука сама сжимается в кулак.

— Не плачь, — звучит мой голос приглушенно и странно ровно. — Если хочешь, я убью за тебя любого. Ты поняла? Любого.

Она мгновенно отлипает от меня, будто обожглась. Ее глаза, широко распахнутые, полны не благодарности, а чистого, животного ужаса. Смотрит, словно впервые видит. И она, наверное, права. Я и сам слышу, как дико это прозвучало. Еще вчера я бы сам усмехнулся над такой дешевой бравадой. Но сейчас… Сейчас в этих словах не было ни капли пафоса. Только простая, пугающая констатация факта, сорвавшаяся с языка раньше, чем ум успел ее осмыслить. Похоже, эта девчонка и правда сводит меня с ума.

Я улыбаюсь ей, стараясь смягчить испуг в ее глазах.

— Как тебя зовут, красопета? — наконец спрашиваю я, притворяясь, что только сейчас вспомнил об этой мелочи. Ложь. Ее имя я уже давно вывел для себя, наблюдая из тени, но мне нужно услышать, как оно звучит из ее губ. Вечно убегает от меня.

— Мия, — тихо отвечает она, отводя взгляд. Она явно старается делать вид, что не слышала мои предыдущие слова. Играет в равнодушие. Это… мило. Но и ладно. Пусть думает, что я просто перегнул палку в порыве рыцарственности.

— Картер, — взаимно представляюсь я, растягивая имя, будто передавая ей ключ от сейфа. Теперь мы официально связаны. Она улыбается, и на секунду заглядывает мне глубоко в глаза. Что она хочет там увидеть? Жалость? Или пустоту? Ей лучше надеяться, что она найдет там пустоту, потому что все, что там теперь есть — это она. Как же хочется залеть в башку к этой девчонке и узнать каждую мысль обо мне, каждый вздох, при котором она вспоминает меня. Еле держусь, потому что хочется накинуться на нее с вопросами.

— Я провожу тебя до дома, — заявляю я, а не предлагаю, подхватывая ее рукой под талию. Мой жест не столько поддержка, сколько акт собственничества. Я чувствую, как она замирает.

— Нет, Картер, спасибо тебе за помощь, но тебе лучше пойти домой. Я смогу дойти сама, — ее голос звучит слишком твердо для такого хрупкого создания.

Вот же упрямая девчонка. Ее «нет» звенит в моих ушах фальшивой нотой, ошибкой в программе, которую нужно исправить.

— Красопета, — начинаю я, и в моем голосе сквозит слащавое, почти отеческое снисхождение, — я, конечно, понимаю, что ты в восторге от меня и думаешь, что я человек-паук, который появится в любом удобном месте, если тебя начнут обижать…

Я делаю паузу, наблюдая, как на ее лице смешиваются непонимание и тревога. Она не ожидала, что я так грубо искажу ее молчаливую благодарность.

— …но спешу тебя огорчить. Я не он. Человек-паук ждет, когда позовут. Я же уже здесь. И обижать тебя я никому не позволю. Поняла?

Последнюю фразу я произношу почти шепотом, наклоняясь к ее уху. Это не угроза. Это… забота в ее самой чистой, неискаженной форме. Ее глаза снова становятся большими от ужаса, того самого, который она испытывала минуту назад. Хорошо. Пусть боится. Страх надежный клей. Он крепче, чем мимолетная благодарность или симпатия. Я отпускаю ее талию, делая шаг назад, давая ей иллюзию пространства, которое все равно уже мое.

— Идем, — говорю я уже обычным тоном, указывая подбородком в сторону аллеи. — Или мне нужно повторить? Ты же не хочешь, чтобы я волновался?

Вопрос повисает в воздухе. Он звучит как забота. Ее безопасность, как ее понимаю я, полностью отменяет ее свободу. И в моей логике — это высшее проявление любви.

Красопета сглатывает и старается улыбнуться мне. Это не улыбка, а сжатая белой ниткой паника, и мне это странно льстит.

Она показывает, что готова пойти, но я вижу, как ее ноги слегка подкашиваются. Отлично. Это значит, что мой авторитет уже проникает в ее мускулатуру. Идем в тишине, и кажется, будто воздух густеет от невысказанных мыслей.

Она рассматривает город, и по ее реакции слишком внимательной, слишком отстраненной. «Откуда ее сюда занесло?» — всплывает в голове вопрос. Ждать времени, чтобы самому нарыть информации п*здец как бесит меня.

— Ты не с Лос-Анджелеса? — решаю спросить напрямую, делая вид, будто не знаю ответа. Ложь дается мне легко, потому что она не ложь, а часть ритуала. Мне нужно слышать, как она произносит факты своей жизни для меня.

— О, да, — она так заливно улыбается, что сердце бьется быстрее, не от нежности, а от торжества. Я угадал. Я знаю ее. Но затем ее лицо застывает. — Но… Как ты узнал? — она задумывается, и я вижу, как в ее глазах просыпается не просто удивление, а первый росток подозрения. Хрупкий, но опасный.

Ошибка. Я допустил ошибку, показав слишком много осведомленности. Надо исправлять. Надо прятать клыки обратно в десну.

— Я просто раньше тебя никогда не видел, — бросаю первое, что приходит в голову. Звучит слабо, почти глупо. Не хочу, чтобы она надумала себе что-то плохого. Это ложь. Я хочу обратного, чтобы она надумала что-то хорошее, идеальное, необходимое. Чтобы она увидела во мне не угрозу, а свою судьбу, которую, к сожалению, пока еще приходится немного подталкивать.

Она молча кивает, принимая объяснение, но тишина между нами теперь другого качества. Я чувствую, как хрупкое равновесие, которое я установил угрозой и «заботой», дало трещину. Теперь нужно его латать. Нужно снова стать для нее безопасным, предсказуемым, нужным.

— Знаешь, в этом городе легко потеряться, — говорю я, меняя тему, мой голос снова становится бархатным, обволакивающим. — Особенно такой, как ты. Тебе нужна охрана.

Я смотрю на нее, позволяя последним словам повиснуть в воздухе не как предложение, а как предсказание. Ее собственная неуверенность, ее чужеродность в этом городе, вот мой новый крючок. Я не просто провожаю ее домой. Я предлагаю себя в качестве нового, единственно верного ориентира в ее жизни. И она, испуганная и одинокая, рано или поздно за это уцепится. По-другому и быть не может.

— Ты забавный, — она искренне хохочет, сверкая своими голубыми глазищами.

Она назвала меня забавным? Блять. Забавным. Это все, что она смогла сказать? Красопета так искренне рассмеялась, что я и сам поплыл. Не могу понять, что за сдвиг в голове. Теперь и я считаю себя забавным, осознав, что сказал.

Встряхиваю головой и снова возвращаюсь к тому, что мне нужно ее охранять. Охуеть просто. Меня будто током ударило.

— Мы пришли, — резко останавливается она, вставая перед поворотом. Улица с двухэтажными домами выглядит уютно и безопасно. И совершенно неподходяще для ее маленькой паники.

— Но тебе еще идти около шестнадцати футов, — объективно замечаю я, поднимая бровь с театральным непониманием.

— Не хочу, чтобы ты знал номер дома, — честно признается она. Какая милая непосредственность.

— Принимаешь меня за тех клоунов в парке? — спрашиваю я с улыбкой, в которой ровно на три процента больше уязвленного достоинства, чем нужно.
— Нет, вовсе нет. Я думаю, ты ничуть не хуже, чем клоуны, — отвечает она на полном серьезе.

В воздухе повисает тишина, настолько идеальная, что я почти слышу, как в ее голове щелкают шестеренки, пытаясь догнать сбежавшую мысль. Я медленно поднимаю на нее взгляд, делая вид, что только что осознал весь ужас сказанного. До нее, кажется, тоже доходит.
— Господи! Прости, пожалуйста. Я не имела в виду, что ты клоун... — она резко замолкает, и по ее лицу видно, как она лихорадочно перебирает варианты спасения. — Я хотела сказать, что ты не хуже, чем клоуны, то есть лучше их и к ним не относишься.

Она покраснела так мило, будто я застал ее не за словесной оплошностью, а за чем-то постыдным. О, сладкая какая. Эта чистота, это смущение скручивает мне внутренности не нежностью, а звериным желанием сожрать ее, присвоить, чтобы больше никто не видел этого румянца. Фак. Она слишком сладкая. Мне нужно быть с ней не минуты, а века, и я найду способ эту возможность создать.

— Мия, все хорошо, — мой голос эталон спокойствия и всепрощения. — Ты меня не обидела, я понял твою мысль. Сейчас тебе нужно дойти до дома и привести себя в порядок. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя безопасно.

Делаю драматическую паузу, собираясь уйти, но затем начинаю, будто меня осенила смешная идея:
— А мне придется идти домой и разрабатывать собственный костюм человека-паука, либо... — я улыбаюсь, наслаждаясь ее вниманием. — Мне придется прошарить все углы комнаты и договориться с пауком, чтобы он меня укусил. Все-таки обязанности спасителя накладывают отпечаток.

Она снова заливается смехом, как дитя. Сладкое, наивное дитё. Она покупается на этот клоунский фарс, не видя, что истинный паук — это я, и я уже давно сплел паутину, в которой она трепыхается.

Она кивает и идет вперед. Я не двигаюсь и наблюдаю. Черт знает, что эти ублюдки из парка могли задумать. Может, позвали подмогу и сейчас следят. Или это я слежу? Какая разница. Наблюдаю за ее походкой, она идет, чуть оттопыривая попу, как уточка. Забавная. Еще и невольно клеймит меня этим сравнением. Ирония.

Вдруг она резко оборачивается. Проверяет, смотрю ли я. Я даже не моргнул. Наши взгляды сталкиваются.
Она мило улыбается, машет:
— Картер! — кричит она. — Спасибо еще раз!
Киваю в ответ широко, по-доброму, и наконец разворачиваюсь, чтобы уйти. Нужно создавать видимость, что я не собираюсь ее преследовать. Видимость — ключевое слово. В конце концов, настоящий охотник никогда не бежит за добычей по пятам. Он знает, куда она побежит, и будет уже там, терпеливо дожидаясь в тени.

Её смех растворился в ночном воздухе Лос-Анджелеса, оставив после себя тишину, густую и липкую, как тёплый дёготь.

Я повернулся и пошёл. Не домой — к дому. Разница огромна. Дом — это место, куда возвращаются. Мой дом превратился в навигационную точку, промежуточную станцию между одним призраком и другим. Ноги сами несли меня по знакомым улицам Лос-анджелеса, мимо зеленых газонов и припаркованных пикапов.

Ключ щёлкнул в замке старого Chevrolet Camaro 2012 года выпуска, цвета «воронова крыла». Машина была моей единственной крупной покупкой после того, как умер Винстон. Не знаю, зачем я её купил. Может, чтобы было куда садиться посреди ночи, когда стены комнаты начинают медленно сводить с ума. Дверь открылась с протестующим скрипом не смазанной петли, звук, знакомый до боли. Я рухнул на водительское сиденье, обитое потрескавшейся кожей. Салон пах старым кофе, бензином и чем-то ещё... моим собственным одиночеством, въевшимся в обивку.

Я не завёл мотор сразу. Сидел в темноте, слушая, как стучит мое сердце. В зеркале заднего вида отражалось моё лицо: бледное пятно в обрамлении тёмных волос, глаза две чёрные точки. Лицо человека, который вот-вот совершит необъяснимый поступок. Я вытащил из бардачка потрёпанную бумажную карту Калифорнии, анахронизм в эпоху смартфонов. Но мне нужна была именно она. Тактильное ощущение бумаги, возможность провести пальцем по линии шоссе. I-5 South. Прямая, как нож, линия, разрезающая штат от Лос-Анджелеса до самой мексиканской границы. Сан-Диего. Два с половиной часа пути. Два с половиной часа наедине с самим собой и с ним. С Винстоном.

Ключ повернулся в замке зажигания. Двигатель Camaro ожил с низким, недовольным рычанием, звук далёкого хищника, разбуженного среди ночи. Я включил фары, и два жёлтых конуса света врезались в темноту моего же дома. Пора было ехать.