Одержимый баскетболист

Тяжесть первого дня начинается с тишины.

Тишины пустого коридора, по которому я бегу, спотыкаясь о собственный страх и нелепо громкие шаги по скользкому линолеуму. Сердце колотится где-то в горле, отбивая дробь: опоздала, опоздала, опоздала.

Часы на стене, мимо которых я проношусь, показывают без пятнадцати девять, но в реальности мой первый урок в новой школе уже начался. Он начался без меня, и теперь мне предстоит войти в уже сложившуюся, кипящую собственными соками экосистему и стать в ней чужеродным, незваным организмом.

Дверь кабинета биологии №214 встречает меня холодной блестящей табличкой. Я замираю на секунду, прислушиваясь к приглушенному гулу голосов из-за дерева. За этой дверью я еще просто испуганная новенькая. Войдя, я стану той самой новенькой, объектом для изучения, оценки, а возможно, и отторжения. Всем известны эти лпикие ощущения, когда ты попадаешь в новое общество.

Глубокий вдох. Выдох. Рука сама тянется к холодной ручке двери.

Звук открывающейся двери действует как нож, разрезающий ткань. Тридцать пар глаз разворачиваются ко мне синхронно, как по команде. Воздух в классе густой, насыщенный запахом формалина, пыли и любопытства. Мне хочется сжаться, стать невидимкой, но я застываю на пороге, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам.

— А, наша новая ученица! — голос учительницы, звонкий и доброжелательный, становится моим спасательным кругом. — Проходи, дорогая, мы только начинаем.

Миссис Коул женщина лет сорока с теплыми карими глазами и улыбкой, которая, кажется, никогда не сходит с ее лица. Она машет мне рукой, и я иду к ее столу, ощущая на себе пристальные взгляды. Они не просто смотрят — они сканируют. Мой слишком простой рюкзак, выцветшие джинсы, неуверенную походку, волосы, собранные в небрежный хвост. Я слышу сдавленный смешок где-то справа, вижу, как две девушки на первой парте перешептываются, уткнувшись в телефон. Их взгляды острые, ехидные, оценивающе скользят по мне, как щупальца.

— Класс, это Мия, — объявляет миссис Коул, положив мне на плечо легкую, ободряющую руку. Ее прикосновение единственное теплое ощущение в этом внезапно ледяном пространстве. — Она перевелась к нам из другого города. Надеюсь, вы все поможете ей освоиться.

В ответ многозначительная тишина. Никто не улыбается в ответ на мою робкую попытку улыбнуться. Миссис Коул, не теряя оптимизма, оглядывает класс в поисках свободного места. Свободных парт, по сути, нет. Кроме тех двух, где сидела недовольная блондинка, а за ней, у окна, парень.

Он уже смотрит на меня. Нет, не просто смотрит, изучает с ленивым, неподдельным интересом, словно я новый, любопытный экспонат. Он красив — это признаешь даже сквозь пелену собственного смущения. Светлые, почти песочные волосы, падающие на лоб, прямой нос, насмешливый изгиб губ.

Но больше всего приковывают глаза: ярко-голубые, холодные, как лед в стакане. Прямо сейчас он только что оторвал их от девушек из соседнего ряда, с которыми обменивался какими-то шепотками и улыбками. На его лице нет ни капли дружелюбия, только любопытство хищника, заметившего новую, непонятную дичь.

— Джейкоб, — говорит миссис Коул, и в ее голосе слышны те самые «лучшие побуждения», которые потом ломают судьбы. — Посади Мию с собой. Объясни ей, что мы проходим по анатомии, и дай свой конспект, если нужно.

Я иду к парте, чувствуя, как каждый шаг дается с огромным трудом. Сажусь, кладу рюкзак, избегая взглядов на соседа. От него исходит легкий аромат дорогого одеколона и чего-то дерзкого, бунтарского.

— Привет, — говорит он тихо, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую его дыхание. — Новенькая, да?

Я лишь киваю, уткнувшись в пустую тетрадь.

— Не переживай, тут все свои, — продолжает он, и его голос звучит нарочито громко, так, чтобы слышали соседние ряды. — Милые, дружелюбные. Особенно учителя.

Кто-то фыркает. Миссис Коул, не слыша сарказма, одобрительно кивает и возвращается к доске, к схеме строения сердца. А Джейкоб не унимается. Он начинает «объяснять» мне материал, но делает это так, что все его внимание приковано не к учебнику, а ко мне. Он наклоняется так, что его плечо касается моего, шепчет что-то якобы по теме, но при этом его взгляд скользит по моему лицу, волосам, губам с такой откровенностью, что у меня начинает гореть лицо. Он поправляет воображаемую соринку у меня на плече. Протягивает мне свою ручку, проводя пальцами по моим, когда я беру.

Это не помощь. Это демонстрация. Шоу для всего класса. И я понимаю это с ужасающей ясностью. Он делает вид, что я ему нравлюсь. Нравлюсь настолько, что он, «король» класса (этот титул я улавливаю из обрывков шепота), не может удержаться от знаков внимания к серой мышке-новенькой. Мне противно. Противно от этого фальшивого внимания, от этих прикосновений, от осознания, что я пешка в какой-то игре. Возможно, он хочет разозлить свою подружку. Или просто потешить самолюбие, доказав, что может очаровать кого угодно.

И тут дверь открывается снова.

В класс влетает девушка. Не заходит, именно влетает, словно ураган. Длинные каштановые волосы развеваются за ее плечами, в руках дизайнерская сумка, на ногах туфли на такой шпильке, что ходить по школьному линолеуму на них должно быть сродни подвигу. С идеальным макияжем и взглядом, который сразу находит Джейкоба. А потом меня.

И в этом взгляде нет ни капли любопытства. Там чистая, неразбавленная ярость. Бешеная, иррациональная злоба, от которой у меня холодеет внутри. Ее глаза, подведенные черным карандашом, сужаются, губы складываются в тонкую, жесткую линию. Она смотрит на меня так, словно я не человек, а нечто омерзительное, вползшее в ее идеальный мир.

— Линда, ты опоздала, — спокойно замечает миссис Коул, но ее голос тонет в громком, резком вопросе девушки.

— А ЭТО что такое? — она не указывает на меня пальцем, но весь ее вид очевидное обвинение в мою сторону. — И почему ЭТО сидит с моим парнем?

В классе воцаряется мертвая, сладкая для всех тишина. Предвкушение скандала витает в воздухе. Джейкоб откидывается на стуле, на его лице появляется та самая насмешливая, довольная ухмылка. Он добился своего.

— Линда, пожалуйста, — говорит миссис Коул, но в ее голосе впервые появляется нотка беспомощности. — Это Мия, новая ученица. Ей негде было сесть. Джейкоб просто помогает ей с материалом.

— Помогает? — Линда издает короткий, резкий звук, похожий на лай. — Это помощь? Я вижу, как он «помогает»!

Ее взгляд, полный ненависти, прожигает меня насквозь. Я чувствую себя голой, униженной, виноватой без вины. Я хочу провалиться сквозь землю. Но внутри, параллельно со страхом, зреет крошечное, жесткое зернышко гнева. Я ничего не сделала. Я просто вошла и села, куда сказали.

— Успокойся, Лин, — лениво бросает Джейкоб, и в его тоне звучит такое удовольствие, что мне становится еще более противно. — Миссис Коул права. Я просто добрый самаритянин.

Линди бросает на него взгляд, в котором ярость смешана с чем-то болезненным, уязвимым. Затем она фыркает, высоко задирает подбородок и с таким видом, словно дарует мне жизнь, идет на свое место за парту прямо перед нами. Ее две подруги стройная блондинка и девушка с хищным взглядом и пирсингом в брови уже ждут ее, перешептываясь и бросая на меня убийственные взгляды. Три стервы. Три грации школьного ада. Теперь я знаю их в лицо.

Остаток урока проходит в каком-то тумане. Я пытаюсь слушать миссис Коул, делать записи, но чувствую на себе мерзкие взгляды класса. Джейкоб успокаивается, но периодически посылает мне какие-то многозначительные жесты, явно рассчитанные на то, чтобы их заметили.

За пятнадцать минут до конца урока миссис Коул просит меня выйти к доске и попробовать обозначить части сердца на схеме. Я иду по проходу, чувствуя, как все смотрят на мою неуверенную походку. И когда я прохожу мимо парты Линды, происходит это.

Ее нога в дорогом кожаном ботильоне на шпильке резко выскальзывает в проход. Я не успеваю среагировать, спотыкаюсь и едва не падаю, ухватившись за край чьей-то парты. В классе раздается сдавленный смех. Я выпрямляюсь, и мой взгляд встречается с взглядом Линды. В ее глазах торжество, наслаждение, холодная жестокость. Ее подруги тихо хихикают. Цель достигнута: унизить перед всем классом. Доставить себе удовольствие.

Кровь приливает к моим вискам. Гнев, тихий и ясный, наконец, побеждает страх. Я молча подхожу к доске, беру мел. Руки дрожат, но не от страха, от адреналина. Я выполняю задание, бормоча что-то о желудочках и предсердиях, а сама крошу незаметно, в левую ладонь, горсть белого мелового порошка.

Возвращаюсь на место. Прохожу мимо парты Линды. Она сидит, откинувшись на стуле, любуясь своим идеальным маникюром, полная самоудовлетворения. В этот момент я делаю вид, что поправляю рукав свитера на правой руке. Небольшое, почти изящное движение. И белая струйка мела, мелкого, как пудра, тихо высыпается из моего кулака прямо на макушку ее роскошных каштановых волос.

Я прохожу мимо, не глядя на нее, и сажусь за парту. В классе ничего не изменилось. Миссис Коул что-то объясняет. Джейкоб смотрит в окно. Но я вижу, как белый налет оседает на темных волосах, как первая, невидимая для других пыльца. Это мой ответ. Тихий, невербальный, но абсолютно отчетливый. Игра только начинается. И я не намерена молча терпеть издевательства.

Звенит звонок. Урок закончился, но настоящий урок, кажется, только начинается. Я медленно, стараясь не суетиться, складываю вещи в рюкзак. Краем глаза вижу, как три фигуры поднимаются с мест и не спеша направляются к выходу, нарочито громко смеясь. Они выходят предпоследними, но не уходят. Они ждут меня в коридоре. Я это знаю так же точно, как знаю, что сейчас бьется мое сердце: тяжело, гулко, предупреждая об опасности.

Я выхожу из класса последней. Холодная ручка двери последняя связь с относительно безопасным миром. За порогом длинный, ярко освещенный коридор, по которому уже шумно рассыпаются ученики.

– Ну что, курица, попалась? – прошипела Линди, блокируя мне путь в коридоре. Ее темные волосы, еще хранившие следы моего «подарка», казалось, искрились от злости. Я почувствовала, как ее пальцы впиваются в мои волосы, резко оттягивая голову назад.

– Пусти, стерва! – закричала я с такой силой, от которой сама вздрогнула. Эхо разнеслось по коридору, и несколько проходящих мимо учеников обернулись, оценивая ситуацию. Пользуясь ее секундной растерянностью, я дернулась, вырываясь из ее хватки, и рванула вперед, вглубь коридора.

Я резко повернула за угол, и впереди открылся длинный, почти безлюдный коридор, освещенный ярким светом в его конце. Он манил к себе, как единственный путь к спасению из этого ада. Но мои надежды быстро развеялись, когда я заметила высокую фигуру парня, спокойно идущего навстречу. Он был погружен в свои мысли, и на его лице читалось, что ему все равно на происходящее вокруг. Выбора у меня не оставалось. Отчаянная мысль пронзила сознание.

Происходит не то, чего я ожидала.

Я ждала, что он оттолкнет, скажет «пошла вон» или просто застынет в недоумении. Но он не делает ни того, ни другого. Его руки мощные, твердые не ловят меня, а обхватывают. Он заключает меня в объятия с такой силой, что на секунду у меня перехватывает дыхание. Он становится моей опорой, но эта опора пугает больше, чем преследователи. Я чувствую напряжение каждой мышцы его торса, готовность к конфликту, исходящую от него почти физически.

Я вздрагиваю и краем глаза смотрю на него снизу вверх. Капюшон съехал, открыв лицо. Темные, почти черные волосы, падающие на лоб. Резкие, угловатые черты, тугую, сжатую челюсть. И губы, на которых играет диковатая, не лишенная жестокости ухмылка. В глазах, темных и нечитаемых, нет ни капли удивления. Только холодная оценка ситуации. Тревожная мысль бьется в висках: он точно спасет меня?

Но теперь уже поздно. Линда и ее компания останавливаются в двух шагах, их ярость натыкается на неожиданное препятствие.

— Картер, — произносит Линда, и в ее голосе впервые слышится не неуверенность, а что-то другое. Осторожность? Почтительное раздражение? — Отдай. Это наше.

Мой «спаситель» — Картер, даже не поворачивает к ней головы. Он смотрит поверх моей головы, его руки все так же держат меня у себя.

— Твое? — его голос низкий, хрипловатый, он произносит слово медленно, с насмешкой. — Она что, твоя собственность, Линда? Я не видел на ней бирки.

— Она только что перепачкала мне волосы мелом! — шипит, но ее тон уже не такой уверенный.

— Ужас! Прямо экологическая катастрофа, — Картер искренне забавляется. —  Иди помой голову и проблема решена.

— Картер, не лезь не в свое дело, — вступает блондинка, та, что поменьше. — Это между нами и этой… новенькой.

Картер наконец опускает взгляд на меня. Его глаза встречаются с моими. В них нет ни доброты, ни сочувствия. Только любопытство, смешанное с какой-то внутренней амбивалентностью. Он изучает меня так же, как изучал бы странное насекомое.

— Видишь ли, — говорит он, обращаясь к ним, но глядя на меня, — сейчас она врезалась в меня. Значит, теперь она мое дело. А то, что мое дело, я никому не отдаю. Особенно когда меня об этом вежливо не просят.

В его голосе звучит такая непререкаемая власть, такая уверенность в своем праве, что у меня по спине пробегают мурашки. Линда закусывает губу. Я вижу, как ее взгляд скользит с моего испуганного лица на бесстрастное лицо Картера, и в ее глазах происходит странная реакция. Ярость угасает, сменяясь чем-то более сложным, расчетливым интересом, почти азартом. Она понимает, что силовой сценарий провалился. Картер явно не тот, кого можно запугать или обойти.

— Ну ладно, — она натянуто улыбается, и эта улыбка страшнее ее злости. — Как скажешь, Картер. Она же тебе потом сама спасибо не скажет. У нее, кажется, проблемы с манерами.

Она бросает на меня последний ядовитый взгляд, кивает подругам, и они, нехотя фыркнув, разворачиваются и уходят. Их шаги постепенно затихают.

В коридоре воцаряется тишина. Но это не тишина облегчения. Это гнетущая, плотная тишина, наполненная невысказанным. Я все еще нахожусь в его объятиях. Его руки все так же держат меня, но теперь их хватка кажется не защитной, а собственнической.

Он медленно отстраняется, но не отпускает. Его руки теперь лежат на моих плечах, тяжелые и теплые. Он смотрит на меня, и его темные глаза затягивают, как глубокий омут.

— Ну что, — говорит он тихо, и его голос звучит почти ласково, что пугает еще больше. — Что они хотели от тебя, маленькая беглянка?

Я молчу. Мой язык будто прилип к нёбу. От него исходит странная смесь запахов: свежей земли, дыма и чего-то металлического, холодного. Я испугана. Не той истерической паникой, что была от Линды, а глубинным, леденящим страхом. Страхом перед неизвестностью, перед силой, которая стоит за этим спокойным голосом, перед тем, что будет дальше.

Его рука поднимается. Я зажмуриваюсь, ожидая толчка, щипка, чего угодно, черт возьми. Но его пальцы лишь нежно, почти неуверенно забирают выбившуюся прядь моих волос и закладывают ее мне за ухо. Этот жест, такой неожиданно интимный, заставляет меня вздрогнуть сильнее любого удара.

— Ты дрожишь, — констатирует он. — И не отвечаешь. Нехорошо. Я ведь тебя только что спас. От трех фурий, которые, я уверен, хотели сделать тебе новую, менее симпатичную прическу.

Его слова звучат как шутка, но в его глазах нет смеха. Только та самая опасная таинственность.

— С-спасибо, — выдавливаю я наконец, и голос мой звучит хрипло, чужим.

— О, пожалуйста, — он улыбается. — Но есть одна маленькая деталь, милая. Видишь ли, в нашем… мире, ничего не делается просто так. Особенно спасение.

У меня в груди все сжимается.

— У меня… у меня нет денег, — лепечу я, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу. Глупость этой фразы очевидна, но другого у меня нет. — Я не смогу тебе заплатить.

Он тихо смеется. Звук низкий, бархатистый и пугающий.

— Деньги? — он произносит слово с легким презрением. — Нет, я не о деньгах. Долги бывают разными.

Он наклоняется ко мне ближе. Его лицо теперь в сантиметрах от моего. Я вижу мелкую сеть морщинок у глаз, след старого, еле заметного шрама на скуле, вероятно, от станка для бритвы. И его губы. Полные, искусанные, как будто он постоянно их кусает в задумчивости или от напряжения. Они кажутся неестественно красными на фоне бледной кожи.

Мое сердце колотится с такой силой, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Мысли путаются. Что он хочет? Что он может потребовать?

— Итак, — говорит он, и его взгляд приковывает мой, не позволяя отвести глаза. — Теперь ты мне должна.

Он делает паузу, намеренно затягивая момент. В коридоре мертво тихо. Кажется, даже время застыло.

— Хочу, чтобы ты меня поцеловала.

Воздух вырывается из моих легких. Я смотрю на него, не веря своим ушам.

— Ч-что?

— Ты слышала, — его голос звучит настойчиво, но без злобы. Как констатация факта. — Один поцелуй. И мы в расчете.

Робко зажимаюсь, но все же набираюсь сил. Подхожу, нежно кладу руки на его плечи и быстро-быстро чмокаю его в щеку. На его красивой, мужественной щеке остаётся след поцелуя. Черт! Мой вишневый блеск для губ остался на его щеке.

Вижу его недоумение на лице. Решаю начать первая.

— Ты просил поцеловать тебя, я поцеловала, — голос предательски дрожал, — теперь мне нужно идти.

Он снова усмехнулся.
— Ха! Я надеялся на поцелуй в губы. В щеку целуют бабушку.

— О губах и речи не было, — парировала я, поправляя сбившийся воротник свитера.

— Ну нам же не по десять лет, — проскулил он как мальчишка.

Его рука снова поднимается, она крепко, почти болезненно обхватывает мой затылок. Он наклоняется, его лицо приближается, его губы ищут мои. Я вижу, как они размываются вблизи, чувствую его дыхание.

Инстинкт самосохранения срабатывает раньше мысли. Мои руки резко выставляются вперед, упираясь в его грудь, создавая барьер. Я отпрядываю назад всем телом, резко поворачивая голову в сторону.

— Нет! — это даже не слово, а хриплый выдох, полный паники и отвращения. Не так. Только не так. — Я не твои девки, чтобы целоваться с первым встречным!

Его хватка ослабевает от неожиданности. Я вырываюсь, делаю два шага назад, спина упирается в холодную стену. Мы стоим, смотря друг на друга. На его лице неподдельное удивление, сменившееся странной, задумчивой оценкой. Во мне бушует ураган из страха, стыда, гнева и дикого, нелепого облегчения.

Он молча смотрит на меня еще несколько секунд. Кажется, он что-то взвешивает, решает. Потом его плечи слегка опускаются. Ухмылка возвращается на его лицо, но теперь она кажется более усталой, более настоящей.

— Ладно, — говорит он наконец. — Считай, долг пока в силе. Но с процентами. Увидимся, новенькая.

Он не спеша поворачивается и уходит тем же ленивым, хищным шагом, каким и появился. Он не оглядывается.

Я остаюсь стоять у стены, вся дрожа, как в лихорадке. Слезы, которые я сдерживала все это время, наконец прорываются, но я быстро вытираю их рукавом, злясь на свою слабость. Вокруг снова начинают появляться люди, проходят мимо, бросая на меня любопытные взгляды. Я выпрямляюсь, отталкиваюсь от стены и иду прочь, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого коридора.

Странно, но именно сейчас, когда я выхожу за школьные ворота и глоток холодного осеннего воздуха обжигает легкие, я понимаю всей своей измотанной душой: этот день самый тяжелый в моей жизни.

Я медленно бреду по шумной улице, но городской гул до меня не доходит. Он разбивается о стену моих мыслей. Шаги тяжелые, будто я несу на плечах не рюкзак, а всю тяжесть сегодняшних унижений. Не только подножку и насмешки. А взгляд Джейкоба, этот фальшивый, оценивающий интерес. Линда, которая выбрала меня своей жертвой просто потому, что я оказалась рядом. И самое главное — Картер. Его руки, его голос, его требование. Тот «долг», что теперь висит на мне, как невидимое ярмо.

С чего вздумал, что буду терпеть его, только потому, что он спас меня? Разве джентельмены себя так ведут? Какой кошмар. Этот сумасшедший чуть не украл у меня первый поцелуй. Мама узнает, будет волноваться еще сильнее.

После смерти папы ей и так невыносимо тяжело. Только представьте: человек, которого вы любили почти всю свою жизнь, умирает. Когда уходит кто-то из самых близких, вместе с ним умирает и часть твоей души. Блеск в глазах гаснет, становится тусклым и мрачным, а силы держатся лишь на остатках какого-то внутреннего топлива, которого с каждым днём всё меньше.

Мама изо всех сил старается не показывать, как ей больно. Но, увы, получается это плохо. Её улыбка стала прозрачной, как тонкий лёд, а за ней пустота, в которой плавают невысказанные слова, воспоминания и тишина, слишком громкая после его смеха.

С отцом она познакомилась ещё в первом классе. Их посадили за одну парту, а потом заметили, что дети как зачарованные смотрят друг на друга и не могут вымолвить ни слова. Так и началась их история. Они прошли вместе всю школу, потом институт, и лишь после выпуска отец, набравшись храбрости, наконец подошёл и предложил просто прогуляться. Оказалось, что все эти годы они думали друг о друге, но оба боялись сделать первый шаг. Это была не просто любовь. Это была судьба, тихая и верная, которая ждала их с самого детства.

Когда отец был жив, мама сияла ярче любых звёзд на небе. Казалось, её светило изнутри тёплое, живое солнце. Это была редчайшая удача — жить рядом с человеком, ради которого твоё сердце продолжает биться. Не с тем, кто однажды просто рассмешил тебя, и ты подумала: «А может, это оно?». А с тем, от кого у тебя пропадает дар речи. От одного взгляда которого сердце начинает колотиться в два раза быстрее, а внутри поднимается целая буря, не разрушительная, а живительная, наполняющая каждый день смыслом и тихим, безмерным счастьем.

Теперь этого солнца нет. И мама учится жить в новом, слишком тусклом мире, где даже утро кажется бесцветным, а в тишине дома так слышно эхо его голоса. Она продолжает двигаться, готовить завтрак, улыбаться мне, но я вижу, как ей тяжело. Вижу, как она иногда останавливается посреди коридора, будто прислушиваясь к чему-то, чего уже нет. И в её глазах живёт не просто тоска. Там живёт вся их любовь, которую теперь некуда девать. Она осталась внутри, как свет звезды, которая уже погасла, но её сияние всё ещё летит сквозь время.

Мама всегда говорила: «Важно уметь защищать себя, дочка. Мир не всегда добр». Я кивала, но не понимала. Теперь понимаю. Защита — это не только дать сдачи. Это понимать, что ты одна, и рассчитывать можно только на себя.

Но почему? Задумываюсь я, глядя на спешащих мимо людей. Почему люди, у которых, кажется, есть красота, популярность, внимание, так жаждут отнять последнее у тех, у кого и так ничего нет? Что за пустота сидит внутри них, которую можно заполнить только чужими слезами и чужим унижением?

У меня нет ответов. Есть только усталость и холодок страха, засевший где-то под сердцем. И знание, что завтра мне снова придется переступить порог этой школы. Снова увидеть их. И его.

Жизнь — это выбор. Ты можешь выбрать: быть жертвой или тем, кем пожелаешь быть. И я не хочу быть жертвой, которая будет терпеть стерв. К черту.