Одержимый баскетболист

- Джонсон, резче! - рявкнул я, и мой голос, сорвавшийся на крик, грубо разорвал гулкую тишину почти пустого зала.

- Картер, я не могу больше. Мне нужен перерыв, - выдохнул тот, опираясь руками о колени. Его майка промокла насквозь, а в блестящих от пота глазах читалась не просто усталость, а полное отчаяние.

- Это не исключительная ситуация, Джон. Все устали. Но важно показать результаты. Почему вы с Маркусом вчера до пяти утра шумели по клубам, если не можете выполнить поставленную работу на площадке? - мой голос отразился эхом в спортзале, и я почувствовал, как напряжение уходит из моих плеч, словно накатывающая волна.

Он промолчал. Просто покачал головой, уставившись в потный паркет. И в этом молчании была вся правда о «Лейкерс» сейчас. Мы не команда. Мы группа измученных, раздражённых парней, которых держит вместе только инерция и страх перед позором. Нет огня. Нет той бешеной энергии, что гнала нас вперёд год назад, когда мы брали кубок. Её съели ночные клубы, дурацкие амбиции и порошок, который Маркус, судя по стеклянным глазам, до сих пор не выветрил из организма.

Некоторые парни, в том числе и наш перспективный новичок, до сих пор отходили от лёгкой дозировки порошка, глаза у них были стеклянные, движения заторможенные.

А тренер Стив снова не пришел на тренировку. Чёртов пьяница. Какого хрена директор взял его на эту должность? Не тренер, а позор для университета. Я злился на него, на команду, на весь этот цирк.

Блядь. Я злился на себя, кусая губы в кровь. Грёбанная привычка. Я уже почувствовал капли крови, внутренне забивая себя до смерти за это. Матч через две недели, а эти идиоты не готовы, и я не уверен, что они когда-либо будут готовы. Ощущал, как гнев поглощал меня и беспокойство росло, словно тень, поглощающая все вокруг.

- Садись, отдышись, - почти выдохнул я, усаживая Джона на скамейку. - Маркус, на площадку! Давай, покажи, на что способен без допинга.

Забрался на самые верхние трибуны, туда, где пыль лежала толстым слоем, и сел, положив локти на колени. Я внимательно следил за игрой, пытаясь разгадать причины этих бесконечных провалов. Так не может продолжаться. У меня не было выбора, кроме как принять этот вызов и заставить каждого в команде выкладываться на все сто, даже если придется ломать их через колено.

Тренировка заглохла сама собой, как костёр под дождём. Последние броски ребята делали уже совсем спустя рукава, лишь бы поскорее закончить. Свисток прозвучал как амнистия. Они повалили в раздевалку, и скоро оттуда донёсся шум воды, хлопанье шкафчиков, обрывки разговоров о чём-то своём, не о сегодняшнем провале.

Я остался в зале. Один под мерцающим светом ламп. Ярость, которую я сдерживал всё это время, клокотала внутри, требуя выхода. Так и подмывало ворваться к ним, устроить разнос, ткнуть их мордой в их же безразличие. Но я сгрёб всё это в один тугой узел и проглотил. Сейчас бесполезно. Нужно что-то другое. А что, я не знал.

Подхватил рядом лежащий мяч, потом, без разбега, резко и почти небрежно швырнул мяч в кольцо. Тот пролетел мимо, даже не задев дужку, с глухим стуком ударился об пол и покатился. Я не побежал за ним. Просто пошел, подобрал, вернулся на ту же точку. Снова бросил. Снова мимо. Щеки горели, в горле стоял ком.

Злость была не огненной, а тяжелой и черной, как свинец. Она не горела, а давила изнутри, сжимая горло. Это была злость на глупый бросок, который ушел в аут. Но больше всего злился на самого себя. За то, что не смог зажечь команду. За то, что ведущий игрок команды теперь методично, с глухим стуком, бьет мячом об пол в абсолютно пустом зале.

Я не просто бросал. Я вбивал мяч в кольцо. Каждый бросок был точным расчетом, актом грубой силы. Мяч со свистом врезался в железо, отскакивал с диким стуком, а я ловил его на отскоке, не давая упасть, и снова шел на бросок. Кроссовки визжали по паркету, нарушая мертвую тишину истеричным скрипом. Пот заливал глаза, смешиваясь с чем-то горьким, но я лишь яростнее вытирал лицо предплечьем.

А потом, в какой-то момент, я перестал целиться. Просто разбежался и с диким криком, который сорвался в пустоту, не встретив эха, зарядил мяч в щит со всей дури. Мяч отлетел как пушечное ядро, приземлившись прямо у моих ног.

«Ты победитель, Картер. Прирождённый баскетболист. Знай, что я всегда наблюдаю», - в голове начал говорить голос, который мне был так хорошо знаком. Глаза предательски начали слезиться.

«Воплощай в себе то, чему учишь, и учи лишь тому, воплощением чего ты являешься», - голос в голове напирает фразой за фразой.

Фак. Кручу мяч, смотря с разочарованием на свои руки в мозолях. Делаю глубокий вдох, смотрю на кольцо, выдыхаю, и, колени пружинят, тело вспоминает движение без помощи мысли. Мяч, как заколдованный, летит прямо в кольцо, спокойно проходит сквозь сетку и ударяется об пол. Трёхочковый.

- Это для тебя, - произношу уже я, кидая взгляд в панорамное окно, выходя из зала.

В раздевалку я спустился последним. Воздух был густым, влажным и пропитанным запахом поражения. Я молча разделся, зашёл под душ. Ледяная вода обожгла кожу, но не смогла пробиться сквозь панцирь усталости и злости, что сковал меня изнутри. Мысли путались, накатывая друг на друга, как грязные волны: провал, позор, бездарность, их пустые глаза, мой собственный крик, который никому не нужен. Хотелось ударить. Во что-нибудь. Кого-нибудь. Превратить эту внутреннюю бурю во что-то простое и физическое, в боль, в разрушение. Но даже это было для меня слабостью. Кулаки ничего не исправят.

«Пуля очень многое меняет в голове, даже если попадает в задницу» - вдруг вспомнилось мне, и я сам себе улыбнулся. Как бы не хотелось, но это не мой случай.

Я оделся, когда в раздевалке уже никого не было, и вышел в коридор. Длинный, пустынный, освещённый редкими лампами. Здесь было тихо по-другому. По-казённому. Я позволил плечам опуститься, выдохнул, пытаясь скинуть с себя груз сегодняшнего вечера. Не вышло.

В конце пустого коридора увидел тоненькую, тёмноволосую фигурку, она неслась как ошпаренная, оглядываясь через плечо с таким выражением лица, от которого у меня похолодело внутри. Это был не просто испуг. Это был животный, панический ужас. От кого можно бежать в это время, чёрт возьми?

Она врезалась в меня, чуть не отлетев от столкновения. Лёгкая, как пушинка, и я её поймал. Автоматом. И почувствовал как всё её тело дрожало мелкой, непрекращающейся дрожью. Как у зверька, попавшего в капкан.
- Эй, ты в порядке?.. - спросил я, и голос мой прозвучал непривычно тихо.

Она ничего не ответила, только смотрела на меня большими-большими глазами, полными немого ужаса.

Поднял голову. Шерил, Бриттани и Линда. Три фурии на каблуках. Я чуть не застонал. Опять их дурацкие игры. Мне было настолько не до этого, настолько плевать на все их школьные драмы, что ярость, которую я только что пытался загнать внутрь, вспыхнула с новой силой.

- Что происходит? - прорычал я, и моя рука сама собой прижала к себе дрожащую девчонку.

-Картер, иди куда шёл, мы сами разберемся, - прошипела Шерил.

Я медленно улыбнулся, чувствуя, как девушка в моих руках прижимается ближе.

- А если не пойду? - голос звучал спокойно, но в глазах вспыхнул холод.

- Иначе мой отец отстранит тебя, - фыркнула Линда. - Скажу, что ты приставал.

Я рассмеялся.

- Глупая девочка. Камеры наблюдения вот там и там, - кивнул я в сторону потолка. - Так что твой папа сначала увидит, как вы, трое, - я медленно перевел взгляд с одной на другую, - как стая гиен, гонялись за ней по всему коридору.

Цыпочки замерли, затем, буркнув что-то невнятное, пошли в обратную сторону.

И теперь всё моё внимание было приковано к ней. Никогда в жизни не держал в руках такого испуганного ангела. Большие голубые глаза, в которых ещё блестели непролитые слезы, обрамленные густыми темными ресницами. Совершенные губы, к которым сразу, с животной силой, захотелось прильнуть. Это внезапное желание вызвало странное, непривычное волнение в груди, которое я тут же подавил.

- Что они хотели от тебя? - задал ей вопросы, рассматривая ее, словно экспонат в музее.

Молчит. Будто сейчас в обморок упадет. Эти нафуфыренные курицы уже успели ей что-то сделать?

- Ты дрожишь, - констатировал я. - И не отвечаешь. Нехорошо. Я ведь тебя только что спас. От трех фурий, которые, я уверен, хотели сделать тебе новую, менее симпатичную прическу.

Сказал, чтобы сбить напряжение, но улыбнуться самому себе не вышло. Шутка прозвучала плоской. Я смотрел на нее, и что-то внутри, какая-то старая, закостенелая часть меня, дремавшая обычно, начинала шевелиться. Было в этой ситуации... опасное очарование.

- С-спасибо, - выдавила она наконец. Голос был хриплым, чужим, будто она давно не говорила.

- О, пожалуйста, - я позволил себе легкую улыбку. - Но есть одна маленькая деталь, милая. Видишь ли, в нашем... мире, ничего не делается просто так. Особенно спасение.

- У меня нет денег... - вздрогнув, прошептала она.

Она испугалась ещё больше, залепетала про деньги. И я ухмыльнулся. Искренне. Она была настолько... настоящей в своей растерянности. Не играла. Не кокетничала. Боялась.

Я ухмыльнулся.
- Не всё измеряется деньгами.

- Что ты имеешь ввиду?

- Хочу, чтобы ты меня поцеловала, - сорвалось с губ прежде, чем мозг успел осознать эту мысль.

Сам удивился собственной наглости. Откуда? Не мог подумать, что я буду требовать такое от какой-то девчонки.

Она замерла, глаза округлились.
- Ч-что?..

- И я тебя отпущу, - попытался подытожить, чтобы моя просьба звучала вполне логично.

Она замерла. Глаза стали размером с блюдце. Я уже готов был списать всё на идиотизм и отпустить её, но... она замерла, потом, кажется, собралась с духом. Робко, как мышка, сделала шаг вперед. Подняла руки и легонько, почти невесомо, положила их мне на плечи. Потом поднялась на цыпочки и быстро-быстро, стеснительно чмокнула меня в щеку. Ее губы были мягкими и теплыми. И липкими. Черт. На моей щеке остался липкий, розовый след. В нос ударил сладкий запах. Вишнёвый, что ли?

В этой смущённой обстановке она опустила глазки и начала теребить свои пальцы. До сих пор волнуется значит.

- Так не пойдет, - подчёркнул.

Моя рука сама потянулась к ней. Не для нежности. Она крепко, почти болезненно, обхватила ее затылок, вдавливая пальцы в мягкие волосы. Я наклонился. Ее лицо приблизилось, ее глаза расширились от ужаса. Я видел, как в них пляшут блики света, чувствовал ее прерывистое, горячее дыхание на своих губах.

И тут ее тело взорвалось сопротивлением. Ее руки, до этого беспомощно висевшие, резко выставились вперед, упираясь ладонями мне в грудь, создавая непрошибаемый барьер. Она отпрянула всем телом, резко дернув голову в сторону.

- Ты просил поцеловать тебя, я поцеловала, - голос у девчонки дрожал, - теперь мне нужно идти.

Я усмехнулся.
- Я надеялся на поцелуй в губы. В щеку целуют бабушку.

- О губах и речи не было, - парировала она, поправляя сбившийся воротник блузки.

- Ну нам же не по десять лет, - проскулил я как мальчишка.

- А я не твои девки, чтобы с первым встречным целоваться.

Ее грудь тяжело поднимается и опускается. Словно дикая смотрит на меня, и откуда узнала про моих девок? Ухмыльнулся сам себе, девчонка та еще красопета. Заинтересовала своим характером.

Я посмотрел в потолок, на чёрный глазок камеры. Он молчал, храня тайну этого нелепого, дикого дня. И я вдруг понял, что матч через три месяца, разваливающаяся команда, пьяный тренер - всё это отошло на второй план. На первом же плане, чётко и ясно, стоял образ больших голубых глаз, полных слёз и неожиданной силы, и ощущение её мелкой дрожи, которая передалась теперь и мне.

Окинул ее взглядом от головы до ног и решил оставить ее, не добивая. День у нее сегодня и так тяжёлый.

Ветер на улице был холодным и колючим. Он бил в лицо, выдувая из головы остатки адреналина, оставляя только пустоту и странное, сосущее чувство под грудью. Шёл домой и во рту всё ещё стоял привкус её испуга, а на щеке горело то самое, «бабушкино» прикосновение, которое вдруг казалось куда более жгучим, чем любой страстный поцелуй. Я провёл рукой по лицу, пытаясь стереть это ощущение, но оно не уходило.

«Не твои девки» - фраза, как щелчок по лбу.

У меня, собственно, и не было «своих» девок. Были знакомые, были тёплые тела на вечеринках после побед, были восторженные взгляды с трибун. Ничего, что цепляло бы. Ничего, что оставалось бы наутро, кроме лёгкого похмелья и чувства пустоты.

Всё было частью образа капитана, звезды, плохого парня, как меня иногда называли. И меня это устраивало. Пока не столкнулся с кем-то, кто этот образ попросту... проигнорировал. Увидел за ним что-то ещё? Или не захотел разглядывать вовсе?

Подошёл к своему дому - раритетному двухэтажному зданию на окраине студенческого квартала. Свет в гостиной не горел. Отец, наверное, ещё на смене в офисе. Мать... Мысленно махнул рукой. Лучше не думать.

Ключ скрипнул в замке. Вошёл в прихожую, где пахло каким-то маминым чистящим средством и одиночеством. Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным звуком. Одним движением сбросил тяжёлый спортивный рюкзак с плеча. Тот с глухим стуком ударился о стену и сполз на пол, разбросав по линолеуму учебники, бутылку с водой и смятый тренировочный план.

Тишина дома была иной, нежели в зале или коридоре. Она была гулкой, живой, наполненной невысказанными словами и нерешенными проблемами. Прошёл на кухню, включил свет. Холодный свет лампы-молнии выхватил из темноты новомодный стол, который мать выпросила у отца еще в прошлом году из журнала, пустую раковину, холодильник, увешанный магнитами из путешествий.

Налил себе воды из-под крана, выпил залпом, чувствуя, как холодная жидкость стекает по горлу. Но внутри всё равно горело. Не яростью уже. Чем-то другим. Беспокойством, которое не находило выхода.

Я облокотился о столешницу и уставился в темное окно, в котором смутно отражалось собственное лицо, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с ещё не стихшим напряжением в скулах.

Я даже имени её не знал. Ангел с дрожащими руками и стальным взглядом. Противоположность всему, что меня окружало.

Потушил свет и побрёл в свою комнату, не раздеваясь, плюхнулся на кровать лицом в подушку. Запах стирального порошка, пыли и собственного пота. Знакомый, безопасный мирок.

Я закрыл глаза, на этот раз уже не пытаясь изгнать её образ. Позволил ему остаться. Как напоминание. Как укор. И, как ни странно, как крошечную, едва теплящуюся точку чего-то нового в кромешной темноте этого неудачного, бесконечно длинного дня.

Снаружи снова завыл ветер, зашуршав листьями под окном. Но внутри комнаты было тихо. Пусто. И уже не совсем одиноко.