55 глава
Закончив обрабатывать рану, Достоевский поднял голову и перевел взгляд на мониторы камер видеонаблюдения, которые транслировали изображения из разных частей здания. Он медленно пробежался глазами по экранам, изучая обстановку.
На его лице появилась холодная, хищная ухмылка, которая сделала его похожим на довольного кота, играющего с пойманной мышкой.
— Надо же, еще живой, — произнес Достоевский, его голос был пропитан сарказмом. — Жаль только, что не надолго, — добавил он с ноткой жестокого удовлетворения, словно предвкушая чью-то скорую гибель.
На одном из экранов камер видеонаблюдения он увидел Дазая, который с трудом дополз до стены и теперь сидел, прислонившись к ней. Было видно, что у него сломана нога – неестественно вывернутая конечность бросалась в глаза. Вокруг Дазая расплывалось темное пятно крови, которое с каждой секундой становилось все больше. Его лицо было бледным, а дыхание – тяжелым и прерывистым. Он был явно на грани истощения.
— Привет! — произнес Дазай, глядя прямо в объектив камеры видеонаблюдения. Его голос, несмотря на явную боль и слабость, звучал спокойно и даже с некоторой иронией. Достоевский, в свою очередь, наблюдал за ним через мониторы из комнаты управления, его глаза холодно блестели. — Слушай… мне ужасно больно… Ты уж облегчи мои страдания, — продолжил Дазай с той же невозмутимой уверенностью, словно просил о незначительной услуге.
— С радостью, — ответил Достоевский, его губы искривила жестокая улыбка. Он уже предвкушал, как расправится со своим давним врагом.
В этот момент в пустом коридоре, где находился раненый Дазай, послышались приближающиеся шаги. Звук эхом разносился по безлюдному пространству, постепенно нарастая. Через несколько секунд в кадре появился Чуя. Однако это был не тот Чуя, которого знал Дазай. Его глаза горели зловещим красным огнем, а клыки угрожающе выступали из-под верхней губы. Он был вампиром.
— А вот и тот, кто облегчит тебе страдания. Верно, Чуя? — произнес Достоевский, его голос сочился ядом, обращаясь к вампиру на экране монитора. Он наслаждался ситуацией, предвкушая агонию своего врага.
В ответ Чуя, искаженный вампиризмом до неузнаваемости, издал пронзительный, полный дикой ярости крик. Его глаза пылали кроваво-красным огнем, острые клыки угрожающе обнажились. Он был готов выполнить любой приказ Достоевского, особенно если это касалось Дазая.
Когда Аризу услышала знакомый голос и увидела Дазая на мониторах, ее словно током ударило. Тяжелый камень свалился с души — она до последнего была уверена, что он погиб при падении лифта. Но облегчение длилось недолго. Слова Дазая, его просьба о смерти, о прекращении мучений, ледяной волной прокатились по ее телу, вселяя ужас и страх. Сердце болезненно сжалось, словно его сдавили в тиски. Боль была настолько сильной, что Аризу едва могла дышать.
Она медленными и размеренными шагами стала приближаться к Достоевскому со спины, достав нож. Когда она уже была за спиной у Достоевского, она прислонила нож к его шее.
С ножом, крепко зажатым в дрожащей руке, Аризу начала медленно и бесшумно приближаться к Достоевскому со спины. Каждый шаг давался ей с трудом, напряжение нарастало с каждой секундой. Она двигалась словно призрак, стараясь не производить ни малейшего шороха. Добравшись до ничего не подозревающего Достоевского, она приставила ледяное лезвие ножа к его шее. Острие впилось в кожу, заставляя его вздрогнуть.
— Отзови вампира немедленно, иначе я тебя прикончу, — прошипела Аризу, ее голос был хриплым от напряжения и едва сдерживаемой ярости.
Глаза Достоевского на мгновение расширились от шока. Но удивление быстро сменилось злобной, холодной ухмылкой. Он даже не вздрогнул.
— Чуя, прикончи Дазая, — произнес Достоевский ледяным тоном, полностью игнорируя угрозу Аризу и нож у своей шеи. Он демонстративно отвернулся к мониторам, словно ее присутствие и слова не имели для него никакого значения. Его безразличие и уверенность в себе были пугающими.
Раздались два оглушительных выстрела, эхом разнесшиеся по коридору. Следом послышался сдавленный крик Дазая — Чуя промахнулся, попав ему в плечо. Аризу невольно вздрогнула от неожиданности, на мгновение ослабив хватку. Этого оказалось достаточно.
— Я тебя предупреждал, моя дорогая Рита, — голос Достоевского сочился самодовольством и торжеством. Он резко повернулся, одним ловким движением освобождаясь от ножа. — Теперь наблюдай за смертью Дазая по твоей же вине, — добавил он с жестокой усмешкой, указывая на монитор.
В тот же миг раздался еще один, контрольный выстрел. На этот раз вампир не промахнулся. Пуля попала Дазаю прямо в голову. На экране монитора Аризу увидела, как тело Дазая обмякло и безжизненно упало на пол, растекаясь багровым пятном. Мир вокруг Аризу рухнул.
Аризу застыла на месте, словно парализованная. Ее взгляд был прикован к монитору, где лежало безжизненное тело Дазая, окруженное быстро растущей лужей крови. Картинка перед глазами расплывалась, мир вокруг разлетелся на тысячи осколков, словно разбитое зеркало. Реальность потеряла свои очертания, превратившись в кошмарный, нереальный сон.
Горячие слезы хлынули из ее глаз, обжигая щеки. Она не могла сдержать рыданий, которые разрывали ее горло. Все ее тело сотрясала дрожь. Мысли путались, в голове стоял непрекращающийся гул.
Она потеряла Дазая. Навсегда. И все из-за нее. Из-за того, что не смогла сдержаться, дала волю жажде мести и ослушалась Достоевского. Эта мысль, словно раскаленное железо, жгла ее изнутри. Она осознавала свою вину, и это осознание было невыносимо. Ее мир рухнул, потеряв всякий смысл.
Воспользовавшись замешательством Аризу, Достоевский молниеносным движением выхватил нож из ее ослабевшей руки. Не теряя ни секунды, он с силой вонзил лезвие в ее бедро.
Пронзительный крик боли вырвался из горла девушки. Агония пронзила ее тело, заставив на мгновение забыть обо всем. Но ярость и отчаяние быстро взяли верх над болью. С диким ревом она бросилась на Достоевского, пытаясь добраться до него, вцепиться в него голыми руками. Ее глаза горели безумным огнем, она была готова разорвать его на части.
Достоевский, однако, оказался проворнее. Он легко увернулся от ее отчаянной атаки, перехватив ее руку. Затем, крепко схватив Аризу за волосы, он прижал к ее лицу марлю, пропитанную каким-то едким веществом. Резкий запах ударил в нос, и Аризу почувствовала, как ее сознание мутнеет. Мир вокруг начал вращаться, веки отяжелели, и она провалилась в темноту.
Подхватив обмякшее тело Аризу, Достоевский аккуратно опустил ее на пол, бережно укладывая в сторону. Он действовал методично и спокойно, словно все происходящее было частью заранее продуманного плана. В его глазах не было ни капли удивления или растерянности – он предвидел подобную реакцию со стороны девушки и был полностью готов к ней.
— Ее раны я обработаю чуть позже, — пробормотал он себе под нос, бросая взгляд на кровоточащую рану на бедре Аризу. — Еще не хватало, чтобы у нее началось заражение крови от какого-то грязного ножа. — В его голосе слышалась смесь раздражения и прагматизма. Он не мог позволить себе потерять такую ценную пешку из-за такой мелочи, как инфицированная рана. У него на Аризу были свои планы, и он намеревался их осуществить, несмотря ни на что.
Взгляд Достоевского упал на багровое пятно, расплывающееся на черной рубашке Аризу чуть ниже груди. Он едва слышно, недовольно цыкнул, морщась от досады. Видимо, случайно задел ее ножом, когда выхватывал его из ее рук. Эта досадная мелочь раздражала его – он не любил непредвиденных обстоятельств.
Через несколько минут тишину нарушили приближающиеся шаги. Достоевский резко обернулся, встречаясь лицом к лицу с Сигмой. В руке Сигмы был пистолет, направленный прямо на Достоевского. Его лицо выражало решимость и холодную ярость.
— Дазай заплатил за это огромную цену, — произнес Сигма, его голос был твердым и ледяным. Его взгляд упал на лежащую без сознания Аризу. — Что ты сделал с ней? — спросил он, и в его голосе послышались нотки тревоги.
— А разве это так важно? — ответил Достоевский с безразличной усмешкой, пожав плечами. В его голосе не было ни капли сожаления или раскаяния. — Рита всего лишь нарушила нашу сделку. Я преподал ей урок.
Сигма смотрел на Федора пытаясь найти ответ в его взгляде, что он сделал с девушкой. Сигма понимал, что последнее желание было защитить Аризу и убить Достоевского, чтобы он больше не тревожил жизнь Аризу. Но Сигма опоздал. Он не знал, что с Аризу сделал Федор, он мог ее убить, а мог просто сделать так, чтобы он потеряла сознание.
Сигма пристально смотрел на Достоевского, пытаясь прочесть в его непроницаемом взгляде ответ на мучивший его вопрос: что он сделал с Аризу? Тревога сжимала его сердце. Он понимал, что последнее желание Дазая было защитить Аризу, избавить ее от влияния Достоевского. Но он опоздал. И теперь он не знал, жива ли девушка или нет. Достоевский мог ее убить. А мог просто лишить сознания. Неопределенность была невыносима.
— Кто ты такой? — спросил Сигма, его голос был напряжен. — Способность неизвестна… Откуда взялся — никто не знает. Ты будто черная дыра… Кто ты в конце концов? — В его вопросе звучало не только любопытство, но и страх перед этим загадочным и опасным человеком.
В ответ на лице Достоевского расплылась лишь загадочная, зловещая ухмылка. Он словно наслаждался тем, что оставался для всех неразрешимой загадкой. Эта ухмылка пугала Сигму еще больше, чем любые слова. Она говорила о том, что Достоевский скрывает что-то очень темное и опасное.
Сигма протянул Достоевскому сложенный лист бумаги. На нем, написанные по-русски, виднелись два слова: «Помогите мне». Достоевский взял записку, бегло взглянул на нее безразличным взглядом, и вдруг… его глаза расширились от ужаса. Он разразился истерическим, безумным смехом, схватившись за голову. Словно заведенный, он повторял раз за разом: «Помогите мне… Помогите мне…»
Внезапно смех оборвался. Достоевский вздрогнул, словно очнувшись от кошмара. Его взгляд стал пустым и потерянным. Тихим, почти детским голосом он спросил: «Какой сейчас год?»
Сигма ошеломленно смотрел на Достоевского. Его словно подменили. Куда делась холодная надменность и самоуверенность? Перед ним сидел совершенно другой человек - растерянный и испуганный.
Затем Достоевский заговорил, но его слова были бессвязными и пугающими. Он называл себя настоящим Демоном, Злом во плоти. Уверял Сигму, что тот не сможет его остановить. Сделав шаг вперед, он протянул Сигме нож.
— Это не просто нож, — прошептал он, его голос дрожал. — Это священный меч… кладенец. Только им можно убить… его… и его способность…
Он говорил о себе в третьем лице, словно в нем уживались две личности, борющиеся друг с другом. И одна из них смертельно боялась другой.
Сигма, ошеломленный внезапной переменой в поведении Достоевского, слушал его бред с растущим непониманием. Первое, что пришло ему в голову, – это предположение о раздвоении личности. Он пытался найти рациональное объяснение происходящему, но слова Достоевского звучали слишком безумно и пугающе.
Сигма протянул руку и сделал шаг вперед. Его целью было забрать нож из рук Достоевского, чтобы сделать все так как он сказал.
Но в тот самый момент, когда Сигма приблизился, Достоевский молниеносным движением развернул нож рукояткой к себе и с силой вонзил его в живот Сигмы. Все произошло так быстро, что Сигма не успел даже среагировать. Он застыл на месте, шокированный внезапной болью.
— Пошутил, — произнес Достоевский, и на его губах появилась холодная, жестокая улыбка. — Как же глупо было с твоей стороны поверить в эту историю про «раздвоение личности» и священный меч-кладенец. — Он презрительно фыркнул. — А это всего лишь обычный нож, который Рита забрала у охранника.
Достоевский сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.
— Знаешь, Рита ведь тоже повелась на сладкие речи Дазая, — продолжил он, его голос был полон язвительной иронии. — Он обещал, что сделает всё, чтобы она не страдала из-за меня. И видишь, к чему это привело? Она мертва. Мертва из-за своей же глупости и влюбленности в Дазая, который, в свою очередь, просто использовал ее. — Он покачал головой, изображая сожаление. — Такая чистая, невинная душа…
Он в открытую врал Сигме, издеваясь над ним в последние минуты его жизни. Сигма, теряя силы от кровопотери, не мог понять, где правда, а где ложь. Его глаза были расширены от ужаса и боли. Он упал на пол, багровое пятно стремительно расплывалось под ним.
— Хочешь узнать всю правду? — прошептал Достоевский, склоняясь над истекающим кровью Сигмой. В его голосе слышалось издевательское предложение, смешанное с чем-то похожим на… приглашение. — Прикоснись ко мне… Используй свою способность… Если кишка не тонка, конечно. — Он протянул руку к Сигме, словно предлагая ему заключить дьявольскую сделку.
Сигма, несмотря на боль и слабость, понял, что это его единственный шанс узнать правду о Достоевском, о его мотивах, о его истинной сущности. Собрав последние силы, он протянул руку и прикоснулся к руке Достоевского.
В тот же миг в его сознание хлынул мощный поток информации – образы, мысли, чувства, воспоминания… Это был целый мир, хаотичный и пугающий. Сигма пытался разобраться в этом потоке, ухватить суть, но информации было слишком много, слишком быстро и слишком… чудовищно. Его разум не выдержал такой нагрузки. Через несколько секунд, не в силах справиться с этим информационным цунами, Сигма потерял сознание. Мир вокруг него погрузился во тьму.
Удовлетворенный результатом, Достоевский подошел к панели управления, взял аптечку и направился к Аризу, которая все еще лежала без сознания. Ему предстояло обработать ее раны.
Присев на корточки рядом с девушкой, он решил начать с раны на бедре. Она была глубокой, с повреждением мышц. Аккуратно задрал штанину Аризу выше раны, обнажив поврежденную ногу. Достав из аптечки антисептик, вату, перекись водорода и бинт, Достоевский приступил к обработке. Несмотря на внешнюю холодность и жестокость, его прикосновения к Аризу были удивительно нежными и легкими. Он старался делать все максимально бережно, чтобы не причинить ей лишней боли и не разбудить раньше времени. Если она проснется сейчас, это создаст ему дополнительные проблемы и помешает закончить обработку. Закончив с бедром и туго перебинтовав рану, Достоевский осторожно опустил штанину обратно.
Следующей была рана под грудью. Здесь задрать одежду, как со штаниной, не получилось бы. Пришлось расстегивать рубашку Аризу. Под распахнутой тканью открылся вид на ее грудь и тонкую талию. Достоевский лишь мельком скользнул по ним взглядом и тут же сосредоточился на ране. Он начал обрабатывать ее с той же аккуратностью и осторожностью, что и предыдущую.
Как только Достоевский закончил обрабатывать рану под грудью, Аризу начала приходить в себя. Она недовольно прошипела, почувствовав жгучую, острую боль в бедре. Открыв глаза, девушка с ужасом обнаружила, что ее рубашка расстегнута. Паника захлестнула ее. Рядом, глядя на нее холодным, безразличным взглядом, сидел Достоевский.
— Ты… Что ты со мной сделал? Чертов извращенец… — прошипела Аризу, с трудом сдерживая слезы. Ее голос дрожал от боли, страха и унижения.
— Ничего я с тобой не делал, — ответил Достоевский совершенно спокойным тоном, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном. — Всего лишь обработал твои раны. Иначе было бы заражение крови. — С этими словами он поднялся на ноги и, не церемонясь, помог подняться Аризу.
Аризу не верила ни единому слову Достоевского. Сейчас, придя в себя, она понимала, что этот демон мог сделать с ней все, что угодно, пока она была без сознания. Без сознания, между прочим, из-за него самого. Страх и отвращение боролись в ней с нарастающей ненавистью.
— Не прикасайся ко мне! — резко произнесла Аризу, оттолкнув Достоевского, как только он поставил ее на ноги. — Я ухожу, — добавила она, стараясь говорить ровно, хотя внутри все кипело. Ее голос звучал отстраненно и холодно. Ненависть к Достоевскому стала еще сильнее после смерти Дазая. Да, она понимала, что сама виновата, что совершила глупость, нарушив их договор и пытаясь убить Достоевского. Но это не уменьшало ее боли и не оправдывало его поступка. Сейчас ей хотелось только одного – как можно дальше уйти от этого человека.
Аризу резко шагнула к выходу, решительно намереваясь уйти. Но острая боль в бедре тут же дала о себе знать. Девушка пошатнулась, теряя равновесие, и начала падать. Достоевский, стоявший рядом, молниеносно среагировал и подхватил ее на руки.
Не говоря ни слова, он понес Аризу к выходу из комнаты управления. Девушка, придя в ярость от такого самоуправства, начала отчаянно сопротивляться. Она вырывалась, брыкалась, колотила кулаками в грудь Достоевского, требуя, чтобы он отпустил ее. Но он не обращал на ее протесты никакого внимания, продолжая идти к двери. Бессилие и отчаяние захлестнули Аризу. Из ее глаз хлынули слезы, смешанные с болью, гневом и обидой.
— Ты сама виновата, что ослушалась меня. Теперь страдаешь, — холодно произнес Достоевский, неся Аризу к выходу уже из самой тюрьмы Мерсо. Его тон не выражал ни капли сочувствия, только констатацию факта. — Если ты мне не веришь, что я с тобой ничего такого не делал, — он сделал паузу, словно подбирая слова, — то, когда выберемся, я отвезу тебя к гинекологу. Сама убедишься, — добавил он с оттенком раздражения в голосе.
— Отпусти меня… Я сама дойду, — сквозь слезы проговорила Аризу, упрямо продолжая сопротивляться. Несмотря на боль и слабость, она не хотела принимать помощь от Достоевского. Одно лишь его прикосновение вызывало у нее отвращение. Ей было невыносимо находиться так близко к нему.
Федор, игнорируя просьбы Аризу, продолжал нести ее к выходу. Вскоре они оказались на улице. Стояла глубокая ночь, воздух был прохладным и свежим.
Как только они вышли из тюрьмы, раздался громкий, веселый голос. Это был Гоголь, ожидавший их снаружи.
— И Федор вместе с Маргошей приходят к финишу первые! — радостно воскликнул Николай, широко улыбаясь. — Я ни на секунду не сомневался в вас! Только почему так долго? Чем вы там таким занимались вдвоем?! — с лукавой интонацией поинтересовался клоун, прищурив глаза. Он сделал небольшую паузу, словно давая им возможность ответить, а затем, не дождавшись ответа, взвизгнул: — Я понял! — Гоголь театрально хлопнул себя по лбу. — Могли бы и постыдиться! Я понимаю, конечно, что вы соскучились друг по другу, но вам не кажется, что этим самым лучше всего заниматься дома, в спальне?! — продолжал веселиться Николай.
Не выдержав издевательского тона Гоголя, Аризу, превозмогая боль в ноге, сделала несколько шагов к нему и со всей силы влепила ему пощечину. Ее глаза горели яростью. Она не могла стерпеть подобного унижения и пошлых намеков от этого клоуна, особенно сейчас, когда чувствовала себя такой уязвимой.
— Ааа! Риточка, за что ты меня так не любишь! — с наигранным возмущением воскликнул Гоголь, не выходя из своего клоунского образа. Он даже потер щеку, изображая сильную обиду, хотя удар Аризу, учитывая ее состояние, вряд ли был очень болезненным.
Достоевский же наблюдал за этой сценой с холодным и безэмоциональным выражением лица. Он не вмешивался, словно все происходящее было ему совершенно безразлично.
— Прекращай этот спектакль и давай сюда противоядие, — резко оборвал Достоевский клоунаду Гоголя. Его голос был тверд и не терпел возражений. Он явно хотел поскорее покончить с этим фарсом.
— О, конечно, как скажешь, Дос-кун, — мгновенно изменив тон с игривого на серьезный, ответил Гоголь. Он достал из-под своего плаща небольшой чемоданчик, в котором, очевидно, находилось противоядие. Затем, с легким поклоном, протянул его Достоевскому.
Как только Достоевский принял чемоданчик, он взял Аризу под руку, поддерживая ее, и помог дойти до вертолета. Там их уже ждал пилот, готовый к взлету. Лопасти вертолета медленно вращались, разрезая ночной воздух.
— Не станете принимать противоядие сейчас? — спокойно поинтересовался Гоголь, наблюдая за ними.
— Примем во время полета, — коротко ответил Достоевский, помогая Аризу сесть в вертолет. Он не стал объяснять причину своего решения, давая понять, что разговор окончен.
__________________________________
Тгк: https://t.me/plash_gogolya