ШНЫР "Мост в чужую мечту"

Половинчатой верности не бывает. Или все, или ничего. Все равно, что Адам с Евой сказали бы: не вопрос, мы яблока есть не будем, а так — кожуру пожуем и выплюнем.

Из дневника невернувшегося Шныра

Говорят, существуют смежные таланты. Математика и музыка. Писательство и рисование. И вот сейчас, за три часа до Нового года, Рина сидела одна в пустой аудитории и вымучивала свой второй смежный талант. Рядом лежали скомканные листы. На каждом одно и то же: план огромной квартиры со множеством комнат. Квартира всплыла в памяти у Рины вчера ночью, когда она пыталась понять: соврал ей фельдшер Уточкин или нет.

Чем дольше она рисовала, тем сквернее становилось на душе. С памяти, точно оберточная бумага, сходили целые пласты. Рина видела ванную, похожую на маленький бассейн. Видела корешки книг библиотеки и небольшую, в три ступеньки, лесенку, позволяющую дотягиваться до верхних полок. Рядом отделенная прозрачной перегородкой тренажерная. Рина вспомнила легкую дрожь беговой дорожки и огромный монитор, служивший электронной мишенью для арбалета.

Пока Рина вспоминала, как арбалет выглядел и чем стрелял — не болтами же, — карандаш продолжал скользить по бумаге. А потом Рина поняла, что изобразила арбалет, причем вместе с державшей его рукой.

Рука была крупная, мужская. На внешней стороне ладони от мизинца до костяшки большого пальца тянулся длинный шрам, сохранивший следы иголки. Рина ощутила к этой руке нежность и теплоту, сменившиеся отвращением, когда она подумала, что это может быть рука Гая.

Она придвинула ноутбук, нетерпеливо разбудила его — этот лентяй опять скряжничал батарею и впал в спячку! — и начала печатать:

Уточкин врет, а если НЕТ????

Я жила в очень большой квартире!!!

У моего отца шрам на внешней части руки

мой отец???? ГАЙ??????????

Но почему Белдо и Тилль хотели убить дочь Гая? Или притворялись? Но тогда ПОЧЕМУ???

Постоянно думать об этом и не знать ответов было для Рины невыносимо. Она закрыла файл без сохранения, вернулась в комнату и торопливо начала одеваться. Шныровскую куртку, ботинки, даже страховочные наколенники. Обычно она их не носила, но теперь дело другое — ничем пренебрегать нельзя. Через плечо перекинула ремень сумки. В сумку сунула шнеппер. Перед этим пересчитала пнуфы — маленькие, похожие на репейник, шарики с колючками. Три доставленных с двушки мини-телепорта, позволявших отправить любого, в кого попадет пнуф, в Арктику, в заброшенную избушку. Хотя, пожалуй, заброшенной она уже давно не была. Шныры уже несколько десятилетий регулярно отсылали туда ведьмарей.

Внутри у Рины была тугая отчаянная решимость, которой она сама немного побаивалась и которую Мамася называла кратким ушастым словом «ослизм». После этого прицепным вагоном Мамася обычно добавляла слова, вызывающие у Рины зевоту: «Если ты не сломаешь своему характеру хребет, он сам сломает тебе хребет. Это тот случай, когда двоим ужиться невозможно — кто-то один должен умереть».

Не желая никого встречать, Рина распахнула окно и выпрыгнула в снег. Натоптанными тропинками метнулась к ограде ШНыра. За ее спиной с сухим треском взмыла ракета. Потом еще одна, трижды лопнув на разных высотах и распадаясь на мелкие, продолжавшие взрываться части, разом осветила весь корпус ШНыра и парк до Зеленого Лабиринта. Первой мыслью Рины было, что ее хватились и ищут, и, лишь услышав хриплое «Ура!» Штопочки и вопль Гоши, осознала, что причина куда прозаичнее — народ уже начинает праздновать Новый год.

Приемом, унаследованным от Ула, который, в свою очередь, одолжил его у любителей паркура, Рина с разбегу перескочила через забор и помчалась к гиеле.

Гавр был рад ее видеть. Так рад, что ей кувырком пришлось скатиться с горы, потому что она не успела увернуться вовремя. После его клейкого языка Рине пришлось долго плеваться и умываться снегом. Сопровождаемая поскуливающим от нетерпения Гавром, она отправилась за седлом. Тут выяснилось, что, скучая, Гавр изгрыз деревянный настил и вырыл под сараем котлован, достаточный, чтобы устроить на холме пулеметное гнездо и простреливать ведущую к Копытову дорогу.

— Ты давай, друг, определись, кто ты: птица, зверь или крот! — Рина заставила Гавра поднять крылья, освободив место для седла. Потом осторожно нырнула под живот и затянула подпруги.

— Лети к Алю! Понял: к Алю! Р-ррр! У-у-у-у! — не зная, как объяснить, Рина зарычала и заскулила, передразнивая сначала Аля, а затем Гавра. Потом упала на спину и начала болтать руками и ногами, как это делал Гавр, когда подставлял Алю живот.

Гавр развесил уши, дурковато вывалил розовый, цвета чайной колбасы язык и нетерпеливо завертелся, мешая Рине забираться в седло. Когда же она это сделала, разбежался, оттолкнулся задними лапами и взлетел.

Им навстречу двигалась морозная новогодняя ночь. Было в ней что-то легкое, радостное. Весело скользили машины по нитке шоссе. Глухо хлопали петарды. Далеко впереди мягко шевелилась живыми огнями Москва.

Рина, волновавшаяся, что Гавр начнет метаться и понесет ее неизвестно куда, вскоре успокоилась. Кажется, Гавр сообразил, кто такой Аль, и летел именно туда, куда требовалось. У гиел хорошая память. Им достаточно однажды где-то побывать, и дорога навсегда отпечатается в памяти. Каким образом гиелам это удается, для Рины всегда оставалось тайной. Как можно запомнить лес или поле, она понять могла, но как сориентироваться в сотнях тысяч московских крыш, да еще ночью?

Рина не успела толком отморозить щеки, а Гавр, сложив крылья, уже скользнул вниз, пронесся над Ботаническим садом и, сев в снег, стал фыркать и вынюхивать что-то в сугробе. Рина высвободила ноги из стремян. Над голубятней поднимался дымок. Ветер раскручивал его и, играя, разносил по ближайшим тучам.

Рина подошла к двери и хотела постучать, но дверь открылась прежде, чем она это сделала. На пороге стоял Гамов в шапочке Санта-Клауса. Во рту он, как сигару, держал длинную венгерскую сосиску.

— Аль тебя учуял! — пояснил он, отодвигаясь, чтобы впустить Рину внутрь.

Выскочивший Аль профилактически рычал на Гавра, который, вжавшись в снег, торопливо демонстрировал, как рад его видеть.

— Ты одна? — спросил Гамов, выглядывая наружу.

— Одной мне плохо летается... С Гавром.

— А-а, — протянул Гамов с облегчением. — Ну, про Гавра я знаю. А я думал, ты с этим своим...

Он осекся, из чего Рина сделала вывод, что много думать Гамову вредно.

— А он, между прочим, о тебе плохо не говорит! — с укором сказала Рина, не упоминая, что Сашка выстругал куклу для метания ножей и нежно называет ее «Гамов». — Ты Новый год-то встречаешь?

— В одиночестве. У меня нет даже хлеба. Никак не соберусь выбраться в магазин. Приходится намазывать черную икру на сосиски.

Рина посочувствовала бедняге.

— А елка есть?

Гамов оглянулся. Елка у него была как у папы Карло — нарисована маслом на куске старого холста. Правда, подарки, лежащие под ней, были настоящие.

Добрые родители подарили изгнаннику спутниковый навигатор, плоский термос с регулятором температур, полетные очки с затемнением и небольшую японскую катану. Катана была без украшений, простая с виду, но что-то подсказывало Рине, что это настоящая, от мастера, а не просто сувенир.

— Для тебя у меня тоже есть подарок, Катя!

— Катя — енто хто? Познакомишь?.. Я Рина.

Гамов молча протянул Рине пакет в розовой оберточной бумаге. Рине лень было возиться с многочисленными ленточками, и она рассекла их быстрым движением ножа, подумав мимоходом, что и нож, кстати, гамовский. Он окружает ее своими предметами, как шахматными фигурами.

— Ты первая девушка, которая так сделала! Обычно они пищат и развязывают эти ленточки ногтями по полтора часа, — одобрил Гамов.

— Для однолюба ты поразительно осведомлен.

— У меня есть двоюродные сестры.

— В Канаде?

— В Канаде они не прижились. А в Лондоне им показалось холодно. Теперь в Италии. Но откуда ты знаешь? — удивился Гамов.

— Да так. Ляпнулось по аналогии. Я представила, где бы я поселила твоих сестер, если бы я тебя придумала, — Рина одержала, наконец, победу над оберточной бумагой.

Внутри оказался плоский фонарь, который можно было крепить как наголовник. Рина стала искать, как его включить. Заметив, что фонарь смотрит ему в живот, Гамов шагнул в сторону.

— Ты чего?

— Маленькую кнопку я бы не трогал! — сказал он.

— Там что, лазер?

— Всего лишь автоматный патрон. Боевой, разумеется. После выстрела фонарь приходит в негодность... Я подумал: ты единственная девушка, которая это оценит!

Рина издала звук, средний между «угу» и «гм», и оставила маленькую кнопку в покое.

— Собирайся! — сказала она.

— Куда?

— Если я скажу, ты не полетишь.

Гамова это не вдохновило. Он печально посмотрел на елочку.

— Может, сначала встретим Новый год? Мне мама должна позвонить по скайпу. Она взбесится.

Рина невольно улыбнулась. У крутого супермена Гамова была мама, которая могла позвонить и выйти из себя, увидев, что сына нет на месте.

— А если тебя не окажется — она примчится?

— Да нет, едва ли. Она в Норвегии. У нее там семья.

В этом «у нее» Рине послышалась обида.

— А отец? — спросила она.

— Отец в Подмосковье, а его семья в Швейцарии... — сказал Евгений смущенно.

Рина убедилась, что Гамовы расползлись по всему миру, и одним атомным грибком их теперь не накроешь.

— А твои? — спросил Гамов.

— У меня их подозрительно много, — угрюмо ответила Рина.

— Много?

— Надеюсь, что тот папаша, которого мы навестим сегодня, нас хотя бы узнает.

Она была благодарна Гамову, что он не улыбнулся и отнесся к ее словам серьезно.

— А кто он?

— Неважно. Просто человек.

Гамов рухнул в кресло и стал ковыряться сосисочкой в черной икре.

— Для меня важно. Я не ночной бомбила, чтобы лететь, куда мне ткнут пальцем, — заметил он.

Впервые Ринино упрямство встретило уверенное сопротивление. Скрестив ноги, она уселась на ковер и, забрав у Гамова банку с икрой, стала есть ее пальцем.

— Возьми сосиску! — любезно угостил Гамов.

— На обкусанные сосиски у меня аллергия... И вообще, ты в курсе, что если сосиски закрутились винтом, они переварены?

Гамов смущенно улыбнулся. Его кулинарные таланты начинались между полками супермаркета и заканчивались у его же касс. Рина с вызовом доела икру и забросила банку в камин, наблюдая, как она темнеет. Так они просидели минут десять. Гамов натянул на глаза колпачок Санты и сделал вид, что дремлет.

— Тот человек в снегу, которого убил эльб... — неуверенно начала Рина.

— Уточкин! — подсказал Гамов.

— ...знал меня раньше, до ШНыра... И не только меня, Элю тоже. Он сказал мне, что мой отец — ГАЙ, — с усилием выговорила Рина.

Она ожидала чего угодно, кроме того, что последовало. Гамов лишь вежливо моргнул.

— Прости, конечно, Рина, но... У Гая нет детей.

Женская реакция всегда строго противоположна ожидаемой. Если до этого Рина стыдилась, называя Гая своим отцом, то теперь рассердилась на Гамова, что он ей не поверил.

— Ты так близко знаешь Гая, что тебе известны все его тайны?

Гамов вытянул ноги поближе к огню.

— Нет, не близко. Но я давно в организации и кое-что усвоил. Человек с его степенью близости к опекунам детей иметь не может. Гай, по сути, не мужчина, а бессмертная мумия. Я подозреваю, если бы эльбы оставили Гая без защиты... ну, полностью... он рассыпался бы прахом за пару минут. Какие уж тут дети!

— Так, значит, Гай слабый?

— Гай? Ничуть! Мумия не мумия, а может многое. Например, хотя это не афишируется, он сильнее любого из берсерков Тилля. Его тело не боится ядов, быстро залечивает раны, у него ослаблено ощущение боли... Но вот дети! Вынужден тебя разочаровать: ты не его дочь. Уточкин тебя обманул.

Рина слушала Гамова, ощущая, как рот помимо ее воли растягивает счастливейшая улыбка. Трехбуквенная комбинация «Гай» не имела к ней никакого отношения! Какое облегчение!

— Но зачем? Какой смысл Уточкину меня обманывать? Он знал, что умрет.

— А что, перед смертью говорят всегда правду? Меньше смотри английские фильмы. Британцы обожают этот сюжетный ход. Уточкин солгал, но вот почему? Укус змеи из гроба? Последняя подлость? Попытка отомстить тебе, а заодно и нам всем?

— Но откуда тогда воспоминания, которые никуда не вписываются? О кофте, которой у меня никогда не было? Собака, которой я не помню? Фотография Мамаси у девушки из Склифа? А огромная квартира? Такой квартиры у простых людей не бывает...

— Ну мало ли! — сказал Гамов, утешая ее. — В сущности, в больших квартирах нет ничего необычного. Один друг моего отца скупил в Антверпене три верхних этажа в старинных домах по соседству и соединил их мостиками. Два мостика. Один в сорок метров, другой в сто десять. Хотел еще запустить дирижабль, но ему не позволили. Мелкие, узкие люди! Ну что плохого в том, что печальный человек в пижаме летит на дирижабле в ванную комнату... Кстати, приличная ванная у него действительно только одна! В этих старых районах ужасно скверно с водопроводными делами.

Рина слушала Гамова, думая о другом.

— У моего отца — шрам на левой ладони. С внешней стороны... Идет вот так... — она провела ногтем по руке, прочертив тонкую белую полоску.

— Шрам ты помнишь. А лицо?

Рина мотнула головой:

— Лицо затерто. Затирал, наверное, тот же Уточкин. А руку не тронул.

— Ну это понятно. Так глубоко в сознание он не полез... Хорошо! Летим!

— Куда? К Гаю? — спросила Рина.

Гамов не ответил. Он не спеша облачился в тесный, как для подводной охоты, комбинезон и такую же куртку с тяжелой молнией, идущей под самый капюшон. Единственное, с чем не стал расставаться — с шапочкой Санты. Деловито осмотрел седло, остался недоволен старой подпругой и перестегнул другую. Снял со стены тяжелый арбалет, зарядил и на ремне перекинул через спину.

— Отрада моей старости! — сказал он с нежностью. — Дульная энергия 400 джоулей. У пистолета Макарова, к слову сказать, триста сорок, у лука — пятьдесят, а у китайских магазинных, которые так любят телохранители Гая, не больше девяноста! Правда, они скорострельны, вот в чем плюс.

Другой арбалет со стены он протянул Рине. Рина мельком подумала, что, судя по тому, что Гамов поделился, отрадой его старости этот арбалет не является.

— У меня шнеппер! — сказала она.

Гамов замялся, подбирая вежливое слово.

— Шнеппер — это так... для самоуспокоения... В общем, он хорош, если бегаешь по этажам недостроенного дома и пытаешься запнуфить товарища за Полярный круг. Но стоит товарищу отойти на пятьдесят шагов — и он может спокойно шпиговать тебя арбалетными болтами без всякой угрозы получить сдачи.

Рина взяла арбалет. Он был меньше гамовского и позволял стрелять с одной руки, без упора. Правда, для шныра он был бы бесполезен. На двушку с таким не сунешься. Двушка не уважает ни композитных полимеров, ни нейлона, армированного стекловолокном.

— Мы к Гаю?

— Нет. Там нас пристрелят, и мы ничего не узнаем. Но почему бы не поздравить с Новым годом Дионисия Тиграновича? Он много знает.

Рина разглядывала Гамова, покачивая в опущенной руке арбалет.

— Почему ты мне помогаешь?

Гамов снова занялся молнией, хотя, на взгляд Рины, она была застегнута.

— А ты еще не поняла?

— Нет.

— Тогда будем считать: я помогаю тебе просто так.

Гамов толкнул дверь, впустив в голубятню ветер со снегом. Одни снежинки успели метнуться на улицу и спастись в круговом завихрении метели, другие же бросились навстречу каминному огню.

Оставленные вдвоем, Аль и Гавр не теряли времени даром и, рыча, перетягивали старый ватник. Заметив хозяина, Аль отпустил рукав и застыл с суровым видом. Видимо, считая, что гиеле его статуса играть с малышней несолидно. Гавр носился вокруг и дразнил. С дерева, никем не замеченный, за ними наблюдал исключительной мордатости кот. Кот не выдавал себя ни единым движением, заранее зная, что с ним будет, если гиелы его заметят.

Гамов едва слышно свистнул. Аль подбежал. Гамов почесал ему шею и стал стряхивать со спины снег, чтобы можно было седлать.

— Без стремян поедешь! — сказал он, покосившись на Гавра.

— Почему?

— Потому что их отгрызли... Думала, одних пегов надо расседлывать, если надолго бросаешь?

Рина бросилась к Гавру. Считая, что игра продолжается, тот носился кругами, толкал мордой, сбивал с ног, пробегал по спине и сразу останавливался, опасаясь, что может пропустить какую-то часть воплей. Мордатый кот осторожно спрыгнул с дерева и, брезгливо выдирая из снега лапы, отправился прятаться за гаражи.

— Дрессировка — великая вещь, — заметил Гамов, когда Рине удалось приманить Гавра на сосиску. Рина бросила на него бешеный взгляд.

— А что я такого сказал? Правда же: великая!.. Возьми у меня запасное седло. Оно лучше антиквариата! Твое я оставлю себе как музейный экспонат!

Пока Рина ходила за новым седлом, Гавр ухитрился пометить старое едкой струйкой. Гамов не стал создавать трагедии и назвал это «автографом предыдущего владельца».

Пять минут спустя они были в небе. Гавр держался за Алем как приклеенный. Выбрав точку между шеей гиелы и ее опускающимся крылом, Рина смотрела на освещенный город и думала, что если бы такое показали в кино, многие раскричались бы, что тут монтаж и компьютерное моделирование. Размытые тени, много случайных деталей, машины завалены снегом неравномерно, да и люди двигаются с подвисанием, как запрограммированные на определенный набор движений боты.

Гамов перемещался над Москвой с удивительным знанием не только города, но и мест, где гиелы не будут замечены. Он то поднимал Аля метров на триста и сливался с маревом, что всегда образуется над мегаполисом — смесь смога и слабых ночных облаков. Порой же бросал гиелу вниз и проносился над очерченным фонарями и фарами карандашом света, выше которого никогда не поднимается водительский взгляд. Пару раз, разнообразя полет, сажал зверя на брезентовые крыши трейлеров. Гавр, попугайничая, делал то же самое, и они неслись на грохочущей махине километр или два, после чего срывались и летели дальше.

Рина с завистью подумала, что в городе гиела даст пегу сто очков форы. Она маневреннее, смелее, авантюрнее. Попробуй посадить пега на едущий трейлер или пронестись между светящимися рекламными буквами на крыше небоскреба. И дело не в размахе крыльев — пег по сути своей тревожен и не любит ничего непривычного. Даже валяющаяся на снегу яркая тряпка может заставить его шарахнуться и понести.

Гамов повернулся в седле, махнул рукой и стал снижаться. Они сели на крышу двухэтажного дома недалеко от Садового кольца. На крыше когти гиел съезжали. Им не за что было уцепиться. Хитрый Аль угнездился на коньке, для равновесия раскинув крылья. Гавру же места не нашлось, и он продолжал ерзать лапами, сбивая вниз снег.

Двор был залит светом. Рина увидела аккуратную детскую площадку, рядом с которой стояла наряженная елочными игрушками березка. В этой наряженной березке ощущалась творческая рука Дионисия Тиграновича и двух его хлопотушек — Млады и Влады.

Гамов стащил с шеи арбалет, осмотрел его и сдул с прицельной прорези снег. На животе подполз к краю крыши и высунул голову.

— Машины вроде не видно, но все равно стоит проверить... Жди здесь, держи гиел! — прошептал он и нырнул вниз.

Рина вскрикнула. Ей показалось: Гамов сорвался. На четвереньках она подбежала к краю крыши и увидела Евгения уже на балконе, прильнувшим лицом к стеклу. По тому, как он забросил за спину арбалет, Рина поняла, что в квартире никого нет.

Пока Гамов искал, как ему вернуться на крышу, Рина из озорства забралась на кирпичную трубу. С внешней стороны дома, на дороге, сидела и чесала задней лапой грудь лохматая дворняга. Изредка она поднимала морду и равнодушно поглядывала на собравшиеся на светофоре машины. Рина подумала, что для собаки понятие дороги — условность. Водопойная тропа автомобилей. Еще большая условность и нелепость — колесо. Даже сбитая машиной, псина, должно быть, успевает удивиться величайшей несправедливости: почему через нее не захотели перешагнуть?

Над краем крыши появилось красное лицо Гамова. На четвереньках он резво перебежал к Рине. Аль с неодобрением посмотрел на четвероногого хозяина.

— Ты такой маленький, если на тебя смотреть с трубы! — Рину, как и Гавра, вечно тянуло задираться.

Гамов нахмурился. Хмурился он удивительно — без морщин. Кожа на лбу выпирала белым валиком, и от края бровей отделялось два маленьких островка.

— Слезай! Заметят!

— Кто заметит? Там никого нет!

— Уже есть! — на миг изменив своей четвероногости, Гамов показал пальцем туда, где Рина недавно разглядывала собаку. Дворняга исчезла. Во двор медленно въезжал тропически яркий микроавтобус величайшего мага современности.

Когда автобус скрылся в арке, Гамов наклонился и как-то неповторимо свистнул. Не складывая крыльев, Аль заскользил брюхом по крыше, свалился вниз и исчез. Рина поняла, что взлетел, когда увидела его метрах в ста от дома быстро набирающим высоту. Увидев, что его кумир удаляется, Гавр повел себя как истеричная поклонница. Закрутился на месте, заверещал, бестолково, как курица, захлопал крыльями и помчался догонять.

Не помня себя, Рина кошкой кинулась с трубы на спину Гамова.

— Что ты сделал? Как я его теперь верну? Я тебя прикончу!

Тот мягко перехватил ее руки.

— Тихо! Мы не могли оставить их на крыше... Тут слишком светло, а квартира Белдо сразу под нами. Потом я позову Аля, а Гавр прилетит с ним вместе.

— А если не прилетит?

— Прилетит! Ты плохо знаешь гиел.

За это Рине захотелось вообще столкнуть его с крыши. Возможно, она бы это и сделала, но Гамов перебежал к слуховому окну.

— Идем! Лучше перехватить их в подъезде! — пояснил он и резко, без замаха, ткнул локтем стекло. Рина не поняла, как ему это удалось, но стекло не выбилось, зазубрившись острыми кусками, а ровно выдавилось внутрь.

Гамов спрыгнул на чердак и помог спуститься Рине. Потом нырнул в темноту и зажег свет. Рина увидела, что чердак тянется через весь дом. Он был низковатым, со стреуголенным потолком. В полный рост можно было распрямиться только под коньком. Изредка попадались случайные предметы: то облупленный таз, то неожиданно новый горный велосипед, издевательски примотанный цепью к детскому горшку, то старый шкаф. Гамов ногтем царапнул высохший голубиный помет и хмыкнул:

— Постарайся ничего не уронить! И лучше наступай там, где идут балки! Под нами квартиры.

— Боишься провалиться к Белдо в комнату?

— Про «в комнату» не знаю, но топот над головой услышат... Кажется, здесь! Приготовься!

Гамов стащил с плеча арбалет и, рванув чердачный люк, спрыгнул. Рина, не раздумывая, последовала за ним. Прыгали они на площадку перед квартирой Белдо — туда, где с кокетливой грустью распластался канареечный, необъяснимой пушистости коврик Дионисия Тиграновича. Приземлились же почему-то в длинном, узком, без единого окна коридоре, тянувшемся в бесконечность. Рина услышала удивленный и сердитый возглас Гамова. Он упал неудачно и теперь лежал на боку, не выпуская арбалета.

Рина завертелась на месте, выцеливая нештукатуреные стены. Потом задрала голову. Люк, через который они спрыгнули, исчез. Над ними нависла такая же бетонная плита.

— Где мы? — крикнула она Гамову. Голос гулко разнесся в пустоте.

Гамов встал. Он прихрамывал. Озабоченно ощупывал колено. Вот она — обратная сторона хорошей спортивной подготовки. В прыжке его тело настраивало себя на определенную высоту, которая, увы, оказалась иной. Рина же падала мешком, без всякого расчета, потому и пострадала меньше.

— Все там же. У Белдо... Кто бы мог подумать, что дедушка так близко дружит с пятым измерением? Такой милый домик... Велосипеды на чердаке, тазики, так его растак! — буркнул Гамов.

— И что теперь?

Гамов опустил арбалет.

— Есть два возможных варианта развития событий. Первый: коридор тянется километров эдак на миллион, если не зациклен на круговую самоповторяемость, что исключает наличие конца как такового. Мы будем брести до глубокой старости, и, возможно, наши внуки дойдут, если Белдо позаботился о съестных припасах...

— А другой?

Гамов попрыгал на здоровой ноге. Ему не хотелось сразу расставаться с приятной мыслью о внуках.

— Другой вариант: Белдо иногда все-таки пользуется этим ходом, и тогда мы доберемся быстрее, — обнадежил он и захромал вперед.

Через четверть часа, начав всерьез нервничать, они дошли до открытой железной двери. Она была вроде люка, с резиновой прокладкой и колесной ручкой-рычагом. Шагах в десяти еще одна дверь — обычная, подъездная, где-то старомодная, обитая для тепла кожзаменителем, с желтым канареечным ковриком.

— Стой! — нервно приказал Гамов. — Не ходи туда!

Рина его не слушала. Желтый коврик! Она поняла главное: они почти у цели, вот она, квартира Белдо! Сейчас она узнает, кто ее отец! Она заставит сказать!

Гамов попытался задержать ее, но не успел. Пальцы скользнули по рукаву. Рина неслась, и до нее постепенно доходила странная вещь. Она давно должна была пробежать десять метров, а между тем дверь с канареечным ковриком не становилась ближе.

Рина остановилась и оглянулась на Гамова. До него был от силы один большой прыжок. Стоило ради этого столько времени бежать! Ругая пятое измерение, Рина хотела вернуться, но внезапно услышала несколько щелчков, слившихся в один.

— Не шевелись! Замри!

Рина застыла. Гамов стоял все там же, у двери-люка, и глядел на нее с ужасом, будто видел перед собой покойника.

— Не делай никаких лишних движений! Старайся не шевелить руками! И ни шагу! Слышишь: ни шагу!

— Почему?

— Посмотри направо! Так... теперь налево. Видишь что-нибудь?

Рина видела только стены.

— Отдушины! — подсказал Гамов. — Там самонаводящиеся арбалеты! Ты взвела их!

— Ничего я не взводила!

— Где-то здесь фотоэлемент. Я говорил тебе: «Стой!»

— А если пробежать?

— Не вздумай! Тут около пятидесяти арбалетов. Все на разных высотах, под разными углами прицеливания. Арбалеты упрощенной конструкции, не крупнее ладони. Тетива взводится давлением воздуха. Спуск синхронный. Ты бы сама все поняла, если бы хоть раз увидела.

— И?..

Гамов облизал губы.

— Продумано до мелочей. Эти арбалеты обязательно сработают. И обязательно попадут.

В тоне Гамова Рина безошибочно улавливала уклончивость. Он о чем-то умалчивал.

На лестнице зашаркали шаги. Появился Белдо в кокетливом серебристом пальтишке и мягких унтах. За ним Млада, Влада и Птах, навьюченные покупками, как мулы. Рина и Гамов смотрели на них, затаив дыхание. Точно что-то почувствовав, Дионисий Тигранович обернулся. Его глаза были устремлены на Рину. Она ожидала какой-то реакции, но Белдо поднял руку, почесал беленький носик и с невероятной ядовитостью изрек:

— Влада, кикимора лупоглазая! Что я тебе говорил? Не слышишь: индейка подгорает! Если кожица опять будет с корочкой, я нашепчу тебе на энергетическое поле, так и знай! Не будет тебе в жизни счастья!

Млада, чтобы навредить подруге, намеренно мешкала, открывая дверь. Первой в квартиру опрометью бросилась Влада: выключать индейку. За ней Дионисий Тигранович, стремившийся застукать ее у духовки с поличным. Последними вошли Млада и Птах. Щелкнул язычок замка.

— Он видел меня! Он совсем близко был!

— Он видел не тебя, а дверь напротив. Одностороннее пятое измерение, — пояснил Гамов.

— Если бы ты выстрелил...

— Он бы даже не почесался! Говорят тебе: все работает в одну сторону! — раздраженно повторил Гамов.

У Рины задрожало колено. Ужасно трудно стоять, не двигаясь, поставить же ноги удобнее она опасалась.

— Сделай что-нибудь! — умоляюще крикнула она.

Гамов сдернул с головы шапку Санта-Клауса.

— Я просил тебя подождать? Просил или нет?

Рина торопливо соображала. Она не могла поверить, что обречена.

— А если?.. — начала она.

— Никаких «если»! Говорят тебе: все просчитано! Я мог бы снять с себя комбинезон, набить его тряпками и бросить внутрь, чтобы арбалеты выстрелили в него. Мог бы пустить крысу, гиелу или собаку (хотя где мне их взять?), но и в них болты не полетят. Здесь куча всяких дополнительных датчиков! Арбалетам нужен человек! Кто-то один должен...

Гамов осекся. «Кто-то один!» Вот она — проговорка! Рине мгновенно стала ясна причина уклончивости Гамова и его смущения. «Кто-то один!» То есть он, Гамов, тоже бы подошел, если бы сделал шаг вперед! Однозарядным арбалетам нужен человек, любой.

Гамов смелый, но к жертве он не готов... В бою можно выжить за счет ловкости, ума или везения, а тут какой ум и какое везение? Выход из опасности не требует ни силы, ни спортивной подготовки, а лишь простой и однозначной жертвы. Шагнуть в тоннель и превратиться в утыканного болтами ежа. Вот и все.

Что-то зашуршало. В потолке открылись отверстия, сквозь которые хлынул белый песок. Не прошло и минуты, а он уже покрывал пол на высоту ботинка. Адская защита Дионисия Тиграновича любезно предоставляла выбор: умереть от песка или от арбалетов.

— У тебя где-то час! — Гамов сел, прислонившись спиной к стене, и уткнул лоб в колени.

Рина была бы благодарна ему, если бы он сказал «у нас». Но он сказал «у тебя!».