ШНЫР "Мост в чужую мечту"

Вот живет маленькая, добрая, бесхозяйственная девочка. Выходит замуж, начинаются взрослые заботы. Ей хочется все успеть, все сделать вовремя. Она выбивается из сил. У нее начинается синдром остервенения хорошей хозяйки. К ней боятся подойти: она дышит огнем. Но проходит лет пять, и постепенно привычные дела начинают делаться быстро, легко и с удовольствием.

Примерно такой же и путь начинающего шныра. Чем человек меньше себя жалеет, тем быстрее проходит его.

Кавалерия

Была оттепель. Ветер свистал в проводах. Небо играло птицами. Исхудавший календарь готовился расстаться с последним листком. С крыши свисала рекордных размеров сосулька. На что уж Кузепыч зануда, но тут и он распорядился не трогать: интересно, насколько она вырастет и коснется ли земли. Уже сейчас сосульку можно было лизнуть, не особенно задирая голову.

По жилому корпусу шаталась девица Штопочка, задирала средних шныров и грозила уйти в ведьмари. Тоскующая душа билась в плотном теле, как медный язык внутри колокола. Штопочке и в ШНыре было тесно, и среди ведьмарей стало бы тесно. Она и там разнесла бы себя вдребезги и, ощущая это, мучительно искала себе какой-то укорот или ограничение.

— Иди-иди! Не толпись тут! — говорили Штопочке, ибо Штопочка имела талант толпиться и в единственном числе.

Штопочка вздыхала, выходила на улицу, шла к забору и, забравшись на него с ногами, грозила кнутовищем проносящимся на гиелах берсеркам:

— Эй вы! Оглохли? За пивом слетайте!

Ул стоял во дворе и из двухзарядного шнеппера целился в шишку на елке. Рядом Яра гладила кору яблони, осязала ее пальцами и одновременно целовала набухшие, так не вовремя изготовившиеся к весне почки.

Тренькнула тетива. Задетая шишка покачнулась, но осталась висеть. Ул выстрелил из другого ствола. Шишка опять выжила. Ул азартно запыхтел и, вложив стальной шарик, стал перезаряжаться. Яре был неприятен резкий звук тетивы. Он точно наждаком по барабанным перепонкам проводил.

— Может, прекратишь? Может, хватит? — спросила она раздраженно.

— Что прекращу?

— Вот это вот!

Ул приподнял одну бровь и опустил шнеппер.

— Я же не прошу тебя прекратить целовать почки. Вдруг и мне это не нравится? — буркнул он, не подумав.

Яра вспыхнула. Она посмотрела на Ула, и он показался ей самодовольным, отвратительным солдафоном. Змейка, извиваясь в крови, подтвердила, что так и есть.

— Тогда, может быть... — сердито начала Яра, замолчала и отвернулась.

Улу порой не хватало гибкости. Вот и теперь он задал самый глупый вопрос из всех, которые можно задать девушке:

— Чего ты злишься?

Этим он, во-первых, подсказал Яре, что она злится, а во-вторых, что, следовательно, у нее есть для этого повод.

— Ничего, — буркнула Яра.

Ул некоторое время подумал и, озабоченно насвистывая в стволы шнеппера, точно играя на дудочке, задал второй самый глупый из возможных вопросов:

— Ты меня любишь?

— Нет! — гневно выпалила Яра.

— Почему?

— Потому что ты об этом слишком часто спрашиваешь!

Ул снова задумался. Последний раз он спрашивал об этом месяца два назад... И уж, во всяком случае, гораздо реже, чем это делала сама Яра. Однако упоминать об этом Ул не стал. У девушек своя арифметика. Такая алгебра, что никакой химии не нужно — сплошная биология.

Неизвестно, как далеко зашла бы их ссора, но тут хлопнула дверь. На крыльце, ведущем в кухню, возникла Суповна с большой лоханью. Постояла, подышала морозцем и с чувством выплеснула в сугроб грязную воду.

Постучав кулаком по днищу лохани, Суповна хотела возвращаться, но заметила Ула и Яру.

— А-а, людоеды! Утро доброе, людоеды!

— Почему людоеды? — испугалась Яра.

— Ты котлеты на завтрак ела? А я, когда их вертела, руку порезала. Не выбрасывать же фарш! — Суповна махнула забинтованной ладонью. — Ярослава, ты сейчас не в пегасню?

— Нет, — Яра едва удержалась от горького уточнения: «А к кому мне в пегасню?»

— Ну и отлично! — одобрила Суповна. — Тогда руки в ноги и за мной! Кузепыч мешок рыбы привез! Чтоб у него руки отсохли! То не допросишься, а то нате вам, жрите! Надо перечистить, а я нож едва держу!

Яра послушно последовала за Суповной. Ул перезарядил шнеппер, прицелился в шишку, но неожиданно для себя перевел стволы и дважды выстрелил в солнце. Ему хотелось на ком-то сорваться, а солнце — большое, доброе, круглое — подходило для этого во всех отношениях.

— А если попадешь, что будем делать? Фонариком светить? — поинтересовался кто-то.

Ул обернулся. К нему подходил Афанасий, возвращавшийся после нырка.

— Как нырнул? Синяк? — спросил Ул.

«Синяком» старшие шныры между собой называли синие закладки.

— Неа, пустой.

— И у меня пусто, — буркнул Ул.

— С Ярой? — угадал Афанасий. — Утешься, старик! У меня бредовое предположение. Девушка капризничает, потому что ей важно проверить: готов ли мужчина к появлению младенца, который будет капризничать втрое больше?

Ул принял это к сведению.

— А когда взрослый половозрелый мужик капризничает? — хмыкнул он.

— Это он проверяет, готова ли жена к появлению в доме творческого человека. Поэта, композитора, художника и так далее.

Ул хмыкнул. За себя он был спокоен. Творческая гениальность ему не грозила.

— Хочешь хохму? — внезапно спросил Афанасий. — Помнишь чокнутую старушку, которая всех вызванивает?

— Нину Матвеевну?

— Ага. Кавалерия дала мне для нее закладку. На пятьдесят лет должна была бабка помолодеть.

— Дала? — не поверил Ул. — Но зачем? Обычно она несет ее в Зеленый Лабиринт и...

— А тут дала. Только, говорит, ты у нее самой спроси, согласна ли она. Взял я закладку в пакет, чтобы рукой случайно не прикоснуться, и иду себе. Пальцы крестиком держу, чтобы берсерки меня по дороге не накрыли. Прихожу к бабульке, а она ни в какую: «Ох, мине пенсию плотить не будут! Ох, мине с инвалидности снимуть! Ох, меня соседи домой не пустют! Подумают, я террористка!» А я сдуру брякнул: «Не террористка вы, а аферистка!» Она на аферистку обиделась, на задвижку хлоп и опять всем подряд звонить, что ее убивают.

— Отказалась? — не поверил Ул.

— Наотрез. Кавалерия угадала. Но главное — что? Бабка ни на секунду не усомнилась, что какой-то там камень способен омолодить ее почти на полтинник! Вот ведь вера у человека!

* * *

Сердитая, как пятнадцать тысяч шмелей, старушенция готовилась к новогоднему ужину. Планы у нее были грандиозные: салаты семи видов, рыба, пирог. Рук не хватало. Несколько раз Суповна совершала короткие вылазки в коридор и, захватывая пленников, заставляла их трудиться. Кое-кто пытался улизнуть, но Суповна отговорок не принимала.

Следующей после Яры в заложники была захвачена Рина. Суповна поставила ее резать лук. Рине это было удобно: человек, режущий лук, легко может оправдать красные глаза.

— Не знаешь, у ведьмарей бывают дети? — дождавшись удобной минуты, спросила она у Яры.

— Я не занимаюсь промышленным разведением ведьмарей!.. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так! — Рина, стуча ножом, крошила луковицу. — Так бывают?

— Думаю, да.

— А у Гая?

Яра попыталась повернуть голову, но Рина была под надежной луковой защитой.

— Кто его знает? Конечно, Гаю лет за четыреста, но мало ли?

Рина едва не отмахнула себе ножом полногтя, и собственный вопль избавил ее от необходимости чем-то оправдывать свое любопытство.

* * *

Расправившись с рыбой, Яра вернулась к себе в комнату. У всех в ШНыре было новогоднее настроение, у нее же на душе скребли кошки и выли гиелы.

Яра ходила по комнате, заблудившись в хаотично разбросанных предметах, и боролась с безволием, которое накидывалось на нее из пустоты. Безволие подстерегало ее не тогда, когда она с ним боролась, а когда отдыхала от борьбы. Малейшая расслабленность — и Яра понимала, что сидит, уставившись в стену. На крыше над ее головой, отгибаемый ветрами, гудел и выл лист металлочерепицы, который Кузепыч положил взамен отбитого шифера. Порой Яре казалось, что у листа есть душа. За годы, проведенные в ШНыре, Яра изучила все его интонации — от легкой и насвистывающей до визгливой и неприятной. По листу можно было предсказывать погоду. После визга и истерики он всегда замолкал, словно ему становилось совестно, а утром оказывалось, что и крыша, и весь ШНыр завалены десятисантиметровой шапкой снега.

Яра не знала, что с ней происходит. Она во всем сомневалась. Любит ли Ула. Хочет ли быть шныром, и вообще не просыпается ли в ее генах громовещательная БаКла.

«Это из-за Эриха! Или не из-за Эриха! Тошно мне!» — думала она.

Змейка шевелилась под сердцем, изредка выползая наружу и застывая браслетом. Порой Яре казалось, что она и змейка — одно целое.

До одиннадцати вечера Яра ходила по комнате. Потом отправилась искать Кавалерию. В кабинете не нашла, в пегасне тоже. Посмотрела в Зеленом Лабиринте, но и здесь Кавалерии не обнаружила, только под самшитом лежал ее забытый секатор. Яра наклонилась за ним, а когда распрямилась, ощутила, как что-то переменилось. Свет луны падал не так, как прежде. Яра вскинула голову. Над ней навис одетый в тулуп великан. Высоко покачивалась похожая на огромный горшок голова. Яра ощутила, что Горшеня чем-то очень недоволен.

— Я Горшеня — голова глиняная, пузо голодное! — проскрипел он.

— А я Яра — голова... э-э... костяная, пузо пока отсутствует, — с дрожью в голосе пошутила Яра.

Горшеня наклонился, сломавшись в поясе. Громадные руки с угрозой потянулись к Яре. Длинный рот распахнулся. Верхняя часть головы откинулась.

— Уходи! — велел Горшеня.

— Куда? Зачем?

— Яра должна уходить! Не должна быть в Лабиринте!

— Почему нельзя?

— Нельзя! — повторил Горшеня. Глаза-пуговицы золотились луной.

В следующий миг Яру оторвали от земли. Она вскрикнула, попыталась дотянуться до льва, но не успела. Длинные руки Горшени занесли ее над головой. Потом Яра ощутила, что ее бросают. Пролетев по дуге метров двадцать, она упала в кучу снега, который с утра сгребли с дорожек.

Барахтаясь, Яра выбралась из сугроба. Вскочила, задыхаясь от негодования. Это ни в какие ворота не лезет! Горшеня выбросил ее из Зеленого Лабиринта!

Первой ее мыслью было снова бежать в Лабиринт и разбираться со спятившим истуканом, но ощущение полета было свежим. А ну как и во второй раз выбросит?

Яра гневно отряхнулась. Ничего сломано не было, ушибов тоже не наблюдалось. Секатор Кавалерии по-прежнему оставался у нее в руке. Щелкая им, Яра направилась в ШНыр. Она была у больших камней, когда ее окликнули.

Яра увидела Кавалерию. В светлой дубленке с капюшоном, в выпуклых запотевших очках, с челочкой, она казалась грустной одинокой библиотекаршей. В руках Кавалерия держала еловую ветку и обвивала ее красной лентой. Рядом бегал Октавий.

— Как вы меня узнали? — удивленно спросила Яра.

Кавалерия сняла очки и подула на стекла.

— Никак! Я окликнула свои ножницы. Их я узнаю издалека.

— Я вас искала.

— Я догадалась. Ну, судя по тому, что ты нашла мой секатор... Говори!

Яра разглядывала красную ленту на ветке.

— Горшеня вышвырнул меня из Лабиринта! — негодующе выпалила она.

— А-а-а... Так это была ты! — спокойно откликнулась Кавалерия, пальцем проводя по воздуху.

— ВЫ ВИДЕЛИ?

— Глаза не самое сильное мое место. Я слышала звук.

— Он спятил! На людей бросается! А если в следующий раз он впечатает кого-то в стену?

Кавалерия пожала плечами.

— Тогда и будем принимать меры. Пока что на тебе ни царапины. Или я ошибаюсь? — резонно заметила она.

— Ну нет... Но все равно он сумасшедший!

— Возможно, — сухо согласилась Кавалерия.

Яре снова захотелось задать вопрос, который она задавала в день после гибели Эриха, когда Кавалерия пришла к ней в медпункт. Тогда они проговорили долго, едва ли не час. Слишком важно было понять причину.

— Почему болото не пропустило меня, но пропускает других?.. Ул ныряет постоянно, Афанасий, даже средние шныры. И ничего! Все проходят!

Кавалерия коротко и нетерпеливо выдохнула через нос. Только она умела издавать такие уникальные носовые звуки. Даже пеги — сами любители посопеть — и те порой откликались.

— Опять двадцать пять! Мы же обсуждали! Я бы испугалась, если бы тебя не впустила двушка. А болото пусть делает все, что ему угодно. Будь его воля, оно не впустило бы никого. Не болото вызвало ураган, пробивший тоннель, — мгновенно отозвалась Кавалерия.

Очки она теперь терла о рукав. Равномерные движения успокаивали Яру.

— Но тогда эльбы не смогли бы перехватывать закладки!

— Эльбы перехватывают их потому, что другого способа у болота убрать закладки из нашего мира нет. Пока существуют закладки — есть свет и жива надежда. Без них наш мир закиснет и лет через сто ничем не будет отличаться от болота. Границы размоются и...

Кавалерия махнула рукой. Договаривать ей не хотелось.

— Вы сами видели! Вначале болото! А потом Горшеня не пустил меня в Лабиринт! Значит, есть за... — выпалила Яра и удивленно осеклась, поняв, что противоречит сама себе. Только что она утверждала, что Горшеня спятил, а теперь едва ли не согласилась с тем, что он имеет на это право.

Пока Яра говорила, Кавалерия внимательно вглядывалась в нее, точно ожидая чего-то. Хотелось бы Яре понять, чего.

— Я перестаю быть шныром. Я уже почти не шныр, а так... непонятно кто... — договорила она.

Кавалерия успокоенно кивнула. Яре показалось, что Кавалерия обрадовалась.

— Хорошо, что ты это сказала. Очень хорошо! — сказала она с облегчением.

— Почему? — не поняла Яра.

— Несколько раз за два десятилетия случалось, что люди вылетали из ШНыра за сущие, как нам казалось с Кузепычем, мелочи. Даже не за закладки. Ограда переставала впускать их, а через какое-то время умирала и пчела. И мы ничего не могли поделать. Но всех их отличало общее качество. Все они считали, что достойны быть шнырами и имеют большие заслуги.

Яра что-то промычала.

— Ты... не приносила в ШНыр ничего... постороннего? Никакого предмета? Артефакта? Хотя бы какой-то мелочи? — внезапно спросила Кавалерия.

Яра молчала, чувствуя, что если издаст хоть звук, то выдаст себя. Но и молчанием тоже выдаст. Откуда Кавалерия знает? Или только догадывается? Так и стояла точно истуканчик, ощущая свою полную беспомощность.

— В любом случае, — продолжала Кавалерия, глядя не на Яру, а на фиолетовые тучи, — даже если такой предмет и был пронесен кем-то, искать его я не собираюсь. Ограда пропустила его. А значит, мне, Кузепычу и Меркурию глупо быть мудрее древней защиты ШНыра. Как показывает практика, мы ошибаемся, а ограда нет.

— То есть что? Он может ее оставить? — не поверила Яра.

Кавалерия вздрогнула косичкой.

— Получается, что да. Непосредственно ШНыру эта вещь не повредит, но может повредить самому человеку. Законом не запрещается есть штукатурку. Но — не хочу навязывать свой взгляд на вещи! — те, кто регулярно ее ест, редко живут долго и счастливо.

Возникла неловкая пауза, прерываемая только скрипом снега. Яра переминалась на месте — скорее от волнения, чем потому, что мерзла.

— Как твоя пчела? Видела ее? — спросила Кавалерия.

«Откуда она знает?» — подумала Яра.

— Сама она не прилетала давно. Не знаю, может, из-за морозов? Но вчера я заходила в сарай. Я знаю, где Кузепыч прячет улей... Я постучала, подышала в улей. И она выползла ко мне.

— И...

— Проползла по руке, потом по шее и... заползла обратно. А вообще улей не спит. Шебуршатся там... Ринина матка... ну, короче, мне кажется, она всех строит. Наводит порядок.

— Есть в кого, — улыбаясь, сказала Кавалерия.

Яра присела на корточки, секатором водя по снегу. Кавалерия наблюдала за ее нерешительными движениями.

— Что еще? Не тяни! — проницательно спросила она.

Та обрадовалась, что сейчас темно и сложно разглядеть лицо. Пока она искала Кавалерию, у нее было много слов, оправданий, резонов, но теперь все они собрались в одну фразу:

— Можно отменить шныровский брак?

Кавалерия молча протянула руку за своим секатором.

— Что, вообще никак? — испуганно спросила Яра.

— Я просила вас не спешить! — сказала Кавалерия, но сказала устало, без негодования в голосе.

«Может, все не так страшно? — с надеждой подумала Яра. — Ну, в смысле, пугают на всякий случай, а потом окажется, что есть вполне себе нормальная лазейка».

— А если достать закладку... или... ну хоть как-то, я не знаю, — пробормотала она.

Кавалерия спрятала одни очки и достала другие, с более тонкими стеклами, с серебристой тонкой дужкой.

— Что, туго?

— Да, — подтвердила Яра. — Он такой... чужой. Не знаю... все не так как-то!

Кавалерия улыбнулась.

— Не буду оспаривать. Допустим, твои слова соответствуют истине. Даже предположим, что ты святая, а он исчадие ада. Но это ничего не меняет. Теперь вы с ним одно целое. А один в паре всегда работает на разрушение отношений.

— Что, всегда? — пораженно спросила Яра.

Ей странно было слышать такие слова от Кавалерии.

— Чаще всего. Иногда, правда, меняются ролями. Даже приблизительного равенства не бывает. Кто-то всегда тянет отношения, как трактор плуг. Если же трактор начнет вставать в позу и обвинять плуг, что тот еле тащится, все разлетится вдребезги. И это еще не самое скверное.

— А что самое?

— Испытание шныровского брака! Пока его не было. Ну, судя по тому, что вы оба живы.

Яра неосторожно шагнула в сугроб и черпанула ботинком снег.