ШНЫР "Мост в чужую мечту"

Все человеческие неудачи в конечном счете упираются в недостаток воли и веры.

Чтобы человек развивался в правильном направлении, он обязательно должен о ком-то заботиться. Едва забота прекращается, начинается неконтролируемое сползание.

Волшебное слово не «пожалуйста». «Пожалуйста» — вежливое слово. Волшебное слово «надо!».

Счастье — это когда все вернулись из нырка и... все спят.

Сборник цитат Кавалерии(Из дневника невернувшегося шныра)

Долбушин заканчивал просматривать финансовый отчет за истекающий год, отмечая красным карандашом непонятные места, когда огромный, занимающий полстены монитор осветился. Появилось лицо Гая — полуспущенное, как вчерашний шар. Интересно, догадывался ли Гай, что на большом мониторе каждый мелкий дефект кожи виден отчетливо, как лунные кратеры в телескоп?

Рядом с Гаем переминался смущенный Белдо.

— Альберт, почему вы не в шапочке Санта-Клауса? Надо уважать традиции!

Долбушин промолчал.

— Хотите хорошую новость? Вам не суждено убить фельдшера Уточкина. За вас это сделал протеже Дионисия Тиграновича, — насмешливо продолжал Гай.

Долбушин резко нажал на красный карандаш, сломав грифель.

— Уточкин убит?

— Никаких сомнений. Мы нашли тело. Снег вокруг истоптан гамовской гиелой. Она же, кстати, его и зарывала. А, Белдо? Что скажете? Отогрели змею на старческой груди?

— Женя — прекрасный мальчик из очень хорошей семьи. Я в нем уверен! — поджав губы, произнес Белдо.

— Ну-ну, Дионисий Тигранович! Не переживайте! — успокоил старичка Гай. — Разумеется, мы доверяем вашей интуиции.

Долбушин взял блестящий ножичек и принялся точить сломанный карандаш.

— Кстати, Альберт! — продолжал Гай. — Эльбы в бешенстве. Что с девушкой? Тлен узнал, кому она отдала ключ?

— Пока нет, — отозвался Долбушин, не отрываясь от карандаша.

— Так поторопите его! Кстати, если вас заинтересует... уверен, что заинтересует... любопытная такая деталь... — голос Гая предупреждающе звякнул стеклом. — Рядом мы нашли следы второй гиелы и девушки. Узкие такие следочки. Шнырка с гиелой! Такое нечасто встретишь!.. Следы равной степени свежести. Видимо, гиелы играли вместе. Ну не буду вам мешать! Все-таки подумайте про шапочку Санты! Надо быть веселее!

Монитор погас. Несколько минут Долбушин сидел неподвижно, обдумывая слова Гая. Его дочь с Гамовым имеют отношение к смерти Уточкина. Их гиелы подружились, что следует из того, что они не разорвали друг друга. Значит, встречаются не в первый раз. А у парня плохая репутация. Во всяком случае, Долбушину не хотелось бы видеть его у себя в зятьях.

Когда, немного успокоившись, глава финансового форта снова начал точить карандаш, то обнаружил, что тот изломан на шесть частей. Удивленный, посмотрел на свои руки. Потом встал, взял зонт и вышел из кабинета.

* * *

Первым, на что Долбушин наткнулся в собственной гостиной, была елка. Украшенная гирляндами, она стояла у окна и моргала лампочками.

— Что — это — такое? — раздельно спросил Долбушин.

Телохранитель Андрей медлил с ответом. Елку сложно перепутать с арбалетом или с кухонным столом. Тяжелый зонт ударил по паркету.

— Я спрашиваю: что это? — нетерпеливо повторил глава финансового форта.

— Ну так же... елка!

— И что она тут делает?

— Завтра первое января! — осторожно ответил Андрей.

Долбушин прищурился:

— Считаешь, без елки я об этом не узнал бы? А когда тебе потребуется тонко намекнуть, что завтра Восьмое марта, ты повесишь у меня на двери портрет Розы Люксембург?

Андрей засопел. С чувством юмора у него было средненько. Правда, имелись две коронные шутки: одна для женской компании, одна для сугубо мужской, но к данному случаю ни одна из них не подходила. Что касается Розы Люксембург, то Андрей на всякий случай запомнил это имя, собираясь при случае узнать, из какого она форта.

Долбушин обошел елку вокруг. Наклонился и поднял простреленную из шнеппера пенопластовую Снегурочку. Прострелила ее на прошлый Новый год дочка Долбушина Аня. Она всегда любила Снегурочку меньше, чем Дедушку Мороза.

— Где ты ее взял? В ЕЕ КОМНАТЕ? — мрачно спросил Долбушин Андрея.

Телохранитель смутился.

— Там лежали все елочные игрушки! Вот я и подумал... — пробормотал он, из осторожности не произнося имени. Реакцию шефа на имя «Аня» невозможно было предугадать. Долбушин мог погрустнеть и, плеснув себе коньяка, отправиться в комнату смотреть фотографии, а мог прошибить зонтом дверь. Причем второй вариант вероятнее.

Долбушин заиграл желваками.

— А вот думать не надо! Все немедленно убрать! Палку с колючками — на помойку! — приказал Долбушин и, повернувшись, вышел.

— И это называется праздник! — проворчал Андрей. Ему хотелось запереться, шить одежду для куколок и смотреть боксерский матч, знакомый в мельчайших деталях. Настроение было скверное.

Его шеф — один из успешнейших людей планеты. Немало богачей немедленно отложат все дела и прилетят с другого конца света ради пятиминутной встречи с ним. А живут они скучно, серо, тухло. Не живут, а существуют. Никуда не ходят, у себя никого не принимают, кроме нескольких сомнительных личностей, которые выглядят так, что в любом ресторане их попросили бы заплатить вперед.

Порой Андрею хотелось все бросить и наняться сторожить чебуречную. Там хоть и платят меньше, зато жизнь кипит. Кто-то дебоширит, и его выкидывают за дверь, кто-то открывает глазом бутылку. Хоть бы берсерки Тилля, что ли, снова напали! Тут уж все понятно: вот враг, а вот ты. И один из вас лишний на этом концерте для тренькающих арбалетов.

Долбушин, как томящийся хищник, дважды прошелся по коридору и решительно толкнул зонтом одну из дверей. Он оказался в небольшой проходной комнате. Перед дверью на узком кожаном диванчике сидел пахнущий одеколоном Тлен.

В светлом пиджачке, в блестящих ботинках с узким носком, милый, застенчиво улыбающийся. Рядом стояла тарелочка с печеньками и лежал томик Мопассана с кокетливой розовой закладкой. На щеке у Тлена красовался свежий пластырь. Идеальный сотрудник самого лучшего в мире начальника.

— Ну что? — спросил Долбушин, не скрывая своего раздражения.

— Пока пусто! — поспешно ответил Тлен. — Никаких особенных мыслей. Особенно по интересующему нас поводу.

— А у сиделки?

Тлен смущенно осклабился:

— О! У нее мыслей предостаточно! И все они... э-э... Не стоило вам брать сиделку по рекомендации Тилля!

Долбушин молча распахнул внутреннюю дверь. На кровати сидела исхудавшая девушка в мужской пижаме, которая была ей велика — пижама принадлежала самому Долбушину, — и смотрела в окно. Рядом на стуле помещалась коротконогая мощная женщина с лицом барбоса. Увидев главу финансового форта, она рывком встала и вытянулась.

— Как она? — не скрывая неприязни, спросил Долбушин.

— В четырнадцать ноль-ноль был обед! — резким голосом доложила сиделка.

— Я не сомневаюсь, что у вас был обед. И что он до сих пор не прекращается, — Долбушин неприязненно втянул ноздрями колбасный запах. — Она ела что-нибудь?

— Так точно! — глаза сиделки таращились не моргая, как две пуговицы.

Долбушин подошел к девушке и остановился рядом. Она все так же смотрела в окно. Тогда он ладонями повернул к себе ее голову. Девушка повиновалась.

— Здравствуй, Эля! — сказал Долбушин.

Девушка не ответила. Взгляд ее не изменился. Эля больше не умирала, но ничему не радовалась. Была как растение. Часами могла смотреть в одну точку. Кормить ее надо было с ложки, и то она часто не глотала. Эля все забыла, потеряла все навыки, разучилась говорить.

Долбушин буравил Элю таким же взглядом, как до этого елку. Первоначально он забрал ее из больницы потому, что не доверял Белдо и Тиллю. Хотел держать руку на пульсе.

То, что Эля очнулась, начала сама дышать, и они смогли отказаться от системы, стало для Долбушина полной неожиданностью. Впрочем, аппарат до сих пор стоял в углу. Мало ли. Если раньше за девчонкой приглядывал один Тлен, то теперь Тилль подсунул свою сиделку. Долбушин принял ее, понимая, что подозрительный мясник не уймется. Не пусти ее, и вокруг дома толпами начнут шастать сантехники в золотых часах, с томагавками в замызганных сумках, а в телефоне все будет стрелять и попискивать.

— Ты меня слышишь? Эй! — повторил Долбушин.

Слышит она или нет, определить невозможно — хотя на громкие и резкие звуки Эля реагировала. На главу форта смотрели пустые глаза, в которых он видел только свое раздраженное длинное лицо.

Долбушин хотел уйти, но внезапно девушка скривилась от боли, схватившись за щеку, до которой он случайно дотронулся. У нее на щеке глава форта заметил расплывшееся фиолетовое пятно и гневно повернулся к сиделке:

— Это еще откуда?

— С кровати упала! Это она сейчас спокойная, а то вертится как юла, — без смущения отозвалась та.

Долбушин недоверчиво прищурился. Засучив Эле широкие рукава пижамы, он внимательно оглядел ее руки. На правой, чуть ниже заклеенного пластырем следа от капельницы, он обнаружил синие следы пальцев.

— Это тоже с кровати? — спросил он у сиделки и вдруг без предупреждения вскинул к волосам правую руку. Эля отшатнулась. Зрачки у нее расширились от ужаса. Она определенно знала, что следует за замахом.

Долбушин поднял зонт и, его изгибом зацепив сиделку за шею, притянул к себе.

— Вы ее бьете! — спокойно произнес он.

— Никого я не бью! Отпустите меня! — крикнула сиделка испуганно.

— Вы ее бьете! — повторил Долбушин. — Признайтесь, и я вас отпущу!

Бульдожье лицо сиделки побагровело. Глаза налились кровью. Зонт причинял ей боль.

— А как тут сдержишься? Она ничего не соображает! Кормишь, а она кусается! Только переодела ее, а она вся изгваздалась... — злым голосом крикнула сиделка.

Долбушин спокойно убрал зонт.

— Это я и желал услышать! На сборы у вас пять минут. Через шесть минут мой телохранитель вас застрелит.

— Но Ингвар Бориславич приказал...

— С вашим хозяином я разберусь сам. Вам же в разговоре с ним не советую сильно искажать факты. И вообще лучше не попадайтесь ему на глаза... Ингвар не бьет женщин, он их убивает. Поспешите! Минута уже прошла!

Долбушин отвернулся. Негодующе бормоча, сиделка торопливо хватала вещи. Долбушин лично проводил ее до дверей. Когда он вернулся, Тлен вертелся возле девушки, жадно приглядываясь к ее лицу.

— А тебе что здесь надо? — спросил Долбушин.

— Мысли, много мыслей... Вы ее взволновали! Я смог проникнуть к ней в сознание! — возбужденно крикнул Тлен.

На миг Долбушину захотелось проломить Тлену голову ручкой зонта. Чтобы она треснула, как переспелая тыква, до самого пластыря.

— И?.. — спросил он любезно.

— Я сумел разобрать... она рассказала про змейку девушке... которую знала раньше... Это произошло в лифте... Я вижу лифт, скорее всего больничный...

— О чем они беседовали?

— Не знаю. Слов не слышу. Только образы.

— Опиши девушку, с которой она говорила!

— Совсем юная. Тонкая. Скорее всего, шнырка первого года, хотя и без куртки.

Долбушин подошел к двери и, зачем-то выглянув, тщательно прикрыл ее. Затем вернулся к Тлену.

— Откуда ты знаешь, что шнырка? И почему первого года? — спросил он с кривоватой улыбкой.

— Шнырка, потому что у нее нерпь. А первого года — из-за возраста. Средние шныры обычно старше. И вид у них более залихватский.

В голосе Тлена скользнула тоска. Он, когда вылетел, был именно средним шныром.

— Как она выглядит? Точнее! — потребовал Долбушин.

— Точнее пока не могу... Минуту!

Тлен подскочил к сидевшей на кровати Эле, опустился на четвереньки и снизу вверх, как собачка, заглянул ей в глаза. Что он увидел там, непонятно, но, видимо, не одно свое отражение. Очень смущенный, Тлен медленно встал и стал отряхивать колени, на которых было самое большее несколько пылинок.

— Ну?.. — нетерпеливо потребовал Долбушин. — Что за девушка?

Тлен заметил, что глава форта ненароком занял положение между ним и закрытой дверью. Умные глаза Тлена скользнули по рукояти зонта. Говорят, человек, получивший удар таким зонтом, умирает мгновенно.

— Простите меня!

— За что? — удивился Долбушин.

— Я, кажется, провалил задание.

— Это еще почему?

— Девушка стоит очень неудачно. Свет в лифте скверный... Нет, узнать ее невозможно. Никто бы с этим не справился! — удрученно опуская глазки, сообщил Тлен.

Долбушин пристально вглядывался в его лоб.

— Странно! Нерпь ты запомнил, а лицо нет, — недоверчиво сказал он.

— Да я-то что могу? Я смотрю глазами девушки, которая лежит на каталке. Рука с нерпью рядом, а лицо далеко, — правдиво пояснил Тлен.

— А про шныров-новичков?

— Робкая догадка. Нельзя исключить, что это была средняя шнырка. Или старшая. Или вовсе не шнырка... В конце концов, полно всяких браслетов, похожих на нерпи. Нет, она ее не запомнила. Мы взяли пустой след.

— Открывать тайну ключа тому, кого даже не запомнил? Не усматриваю логики! — холодно произнес глава финансового форта.

— Может, мгновенная симпатия? — робко предположил Тлен. — Иногда бывает: встречаешь человека и испытываешь к нему мгновенную симпатию. Хочется излить ему сердце, полностью, до дна!

Долбушин усмехнулся. Излить сердце, да уж! Да и скользкий умненький Тлен не доверил бы свои тайны даже собственному отражению в ванной.

— Хочешь сказать: с тобой такое случалось?

Тлен пригорюнился, печально потирая аккуратные ручки.

— Обычно я обуздывал это побуждение, — признал он. — А по поводу того, что я говорил прежде... думаю, что не буду ни с кем делиться этим бредом. Прошу простить меня и не наказывать! Я не справился.

Их глаза встретились, после чего Тлен печально уставился в пол. Несколько секунд, показавшихся Тлену вечностью, Долбушин размышлял. От мертвого Тлена пользы будет меньше, чем от живого. Да и Гай умен: выгнанная сиделка и убийство Тлена скажут сами за себя. Зонт еще постукивал по ладони, но Тлен с облегчением отметил, что напряженность спала.

Глава форта подошел к двери и открыл ее.

— Жаль, что у нас ничего не вышло... План был хороший!.. Ступай! Псиос выдадут тебе завтра.

Тлен изобразил на лице бесконечное счастье.

— И не удивляйся, если его окажется больше, чем ты ожидал. Всякий труд должен быть вознаграждаем, особенно неудачный. Иначе у людей не будет стимула трудиться дальше.

Тлен поспешно поклонился и шмыгнул к двери, но вездесущая ручка зонта Долбушина поймала его за плечо.

— Еще одно... не пытайся получить что-либо у Белдо или Тилля! Мне будет обидно и... не только мне!.. Ему тоже! — Долбушин качнул зонтом.

Когда от улизнувшего Тлена остался только слабый запах одеколона, а звук его рысящих ножек истаял на лестнице, Долбушин повернулся к Эле.

— А с тобой что теперь делать?

Эля сидела на краю кровати и смотрела в никуда. На обритой в Склифе голове темнела щетинка волос. На макушке — свежая безволосая проплешина с порезом: сиделка, как видно, пыталась разобраться с волосами, но или станок попался тупой, или девушка вела себя беспокойно.

«Она — помнит. И, значит, она опасна. Гай может прислать кого-то вместо Тлена. Удача, что Уточкин мертв. Но все равно лучше не рисковать».

Долбушин обошел кровать и, приблизившись к девушке сзади, занес зонт, собираясь несильно ударить Элю по затылку. Хватит слабого тычка. Она ничего не поймет. Это будет не убийство. Она почти растение.

Его остановили полоски на воротнике собственной пижамы и маленькая родинка на наклоненной шее девушки. Долбушин опустил руку.

— Нет, не могу... Попрошу Андрея — пускай застрелит! — сказал он вслух и вздрогнул от собственного голоса, неожиданно громко разнесшегося в полупустой комнате.

Долбушин сел рядом с девушкой и опустил подбородок на ручку зонта. Тупая боль отозвалась в затылке. Она сверлила мозг, но она же и отрезвляла. Главе форта казалось, что никто, кроме него, не способен вытерпеть половины этой боли. Так они и сидели — бледная девушка в мужской пижаме, выжившая вопреки всему, и высокий сутулый человек с замерзшей, но живой душой.

«Чудо, что она вообще уцелела. Один шанс из тысячи. Ее эль вышел раньше срока и погиб, не попав в хранилище».

— Все-таки непонятно, почему ты выбрала именно ее? — спросил Долбушин, обращаясь к Эле, будто она могла ему ответить. — Зачем вы опять пересеклись? Зачем она вообще тебя любила? Ты же псиосная!

Эля слушала. Слова были для нее просто звуками, то тревожными, то, напротив, успокаивающими. От тревожных она вздрагивала, от успокаивающих пыталась улыбнуться.

— И твою мать она считает своей! Нелепо... Разве какая-то женщина сможет... — Долбушин невольно оглянулся на пустую стену, на которой когда-то висела фотография его жены.

Эля неожиданно протянула руку, взяла с подоконника апельсиновую корку и стала ее облизывать. Долбушин вырвал у нее корку и швырнул на пол. У Эли задрожали губы. Секунду она, казалось, раздумывала, обижаться ей или нет, а потом громко заплакала.

Плач отрезвил Долбушина. Он стал совать ей корку обратно, но Эля не брала и отворачивалась. Долбушин тихо завыл, глядя в потолок. Потом встал.

— Все! Отбой! Я запрещаю тебе плакать! Считаю до двух, и...

Эля зарыдала громче, напуганная резким движением. Долбушин не стал считать до двух, поняв бессмысленность арифметики.

— Так это продолжаться не может! Твое поведение неконструктивно! — крикнул он срывающимся голосом и сам улыбнулся, почувствовав, как нелепо то, что он брякнул.

Эля перестала плакать. Только плечи дрожали. Воровато косясь на Долбушина, она вытащила из-под батареи сигаретный фильтр — сиделка тайком курила — и сунула в рот. Долбушин не забрал его, хотя санитария с гигиеной и пилили его тупой пилой.

Дождавшись, пока Эля проглотит фильтр, Долбушин поманил ее пальцем, как манят собачку на улице.

— Эй! Ты хоть что-то понимаешь? Иди сюда!

Он думал, она не отреагирует, но Эля поднялась и сделала к нему небольшой шажок. Долбушин скептически наблюдал за движениями своей пижамы, в которую, по странной причуде, была заправлена девушка. Потом взял пижаму под локоть и осторожно повел по длинному коридору.

Широкая спина Андрея грустно маячила у елки, когда в гостиную заглянул Долбушин.

— Что ты тут делаешь? Заняться нечем? — рявкнул он.

Андрей торопливо обернулся.

— Почти разобрал!.. Еще пять минут! — крикнул он и застыл, обнаружив рядом с шефом живую пижаму.

Стальной конец зонта строго щелкнул по паркету.

— Видишь ее? Возьми ее и...

«Застрели!»

— Займи, чем хочешь... Наряжай с ней елку, в конце концов! Не стой как дерево! Чего ты на меня уставился?

Долбушин отпустил рукав своей независимо стоящей пижамы, торопливо повернулся и вышел.