ШНЫР "Мост в чужую мечту"

В человеке — не вообще в человеке, а во мне лично — катастрофический дефицит любви. Любить-то мы готовы, но только чтобы нас не бесили, не дергали, не злили, ни о чем не просили, не перегружали, не наступали на наши мозоли, вовремя оставляли в покое, давали нам больше, чем даем мы, или хотя бы столько же... Вот и приходится, зная это за собой, любить, сцепив зубы.

Из дневника невернувшегося шныра

Яра очнулась в медпункте ШНыра, за ширмой, которую неугомонный Витяра украсил кошмарными зубастыми рожицами с ножками. Рожицы эти собирательно назывались «микробусы» и возникли однажды ночью, когда гриппующему Витяре попались на глаза ватные палочки и зеленка.

В розетке дружелюбно горел ночник, разгоняя ночь на маленьком участке вокруг себя. Яра лежала неподвижно и разглядывала окрашенную стену. Засохшие капли краски напоминали корабль.

«Парусник... — думала Яра. — Но куда он плывет? Или он уже повсюду приплыл?»

Со стула свисала цветастая шаль Суповны. Значит, Суповна побывала здесь и ушла. Яра слабо улыбнулась. Когда в позапрошлом году Гоша обварился кипятком и тут же, не отходя от кассы, подхватил тяжелое воспаление легких, каждый шныр рвался посидеть у его кровати. Суповна же только пофыркивала и, бормоча: «Авось не околеет!» — готовила макароны по-флотски. Болезнь затягивалась. Гоше становилось то хуже, то лучше. Обезболивающие не помогали. Ночью он кричал дурным голосом. Днем все время требовал, чтобы с ним кто-нибудь сидел.

Спустя неделю самые верные и заботливые друзья уже не рвались к больному и охотно уступали друг другу очередь дежурства. Спустя еще пять дней дежурство стало повинностью. На Гошу косились с раздражением, точно намекали: «Ты давай или выздоравливай, или того...»

Наконец наступил день, когда первый из друзей сдулся и жалобным голосом признался, что больше не может. Вскоре слили керосин и прочие жалельщики. И тогда наступил черед «злыдни» Суповны. Спокойно, без трагических гримас и закатывания глазок, даже без заметного изменения в качестве обедов она отдежурила у кровати Гоши две недели подряд, пока у него не случился кризис и он быстро не пошел на поправку.

— А ну марш чистить картошку! Не маячь тут! — рявкнула на него Суповна, когда бледный и ожогово-пятнистый Гоша впервые появился на кухне, собираясь благодарить старушку за спасение.

А Кавалерия потом, обнимая багровую и плюющуюся Суповну, сказала:

— Главное сокровище ШНыра — не закладка Зеленого Лабиринта, а вот она — Суповна! А потом удивляются, откуда в ШНыре Наста, Штопочка, Суповна и почему из него вылетел прекраснейший и нежнейший Дионисий Белдо.

За ширмой качнулась широкая бессонная тень.

— Ул! — тихо окликнула Яра, безошибочно догадавшись.

Ул бесшумно появился и присел на край матраса. Яра, продолжавшая смотреть в стену, ощутила это по сотрясению кровати.

— Почему ты не связалась со мной, когда все произошло? У тебя же был заряженный кентавр! — спросил он глухо.

— Не знаю. Не связалась вот, — после паузы ответила Яра.

— Ты отморозила ноги! Суповна весь вечер тебе их оттирала.

Яре все было безразлично. Парусник на стене казался ей более реальным, чем Ул или собственные ноги. Он плыл куда-то, а ноги лежали неподвижно, накрытые щипучим одеялом.

— Нашли Эриха? — спросила она, толчком свешивая с кровати ноги. Слабость отбросила ее на подушку. Ул поддержал ее.

— Почему молчишь? Нашли или нет? — крикнула Яра.

— Да, — ответил он поспешно. — Успокойся! Нашли.

— Ему можно помочь?

По тому, как замялся Ул, Яра поняла, что чуда не произошло. Первое впечатление ее не обмануло. Эрих уже на двушке. Скачет по заливным лугам. Ну, во всяком случае, так утверждают некоторые шныровские апокрифы, признающие у пегов, а не только у человека, бессмертную душу.

— И еще кое-что... Мы нашли в лесу разбившегося берсерка. Метров четыреста на юг от Эриха, — сказал Ул.

— Шаман? — равнодушно спросила Яра. — Так вот кого искали ведьмари.

Ул пораженно наклонился к ней:

— Ты знала, что это Шаман?! Так это ты его?

— Я сшибла его Эрихом... — равнодушно ответила Яра. — А что его гиела?

— Была на последнем издыхании. Пришлось пристрелить, — замявшись, ответил Ул.

Яра снова легла и отвернулась к стене. Смотреть в любящие глаза Ула она не могла. Тошно. Хотелось, чтобы Ул ушел. Сесть бы на корабль и уплыть в глубь стены, туда, где качаются тени.

— Я себе никогда не прощу, — сказала она.

— Кого? Гиелу или Шамана?

— Эриха! Я могла поступить так, как Игорь. Спрыгнуть, когда он сломал крыло. Тогда он смог бы сесть в лес. Но об этом я не подумала!

Ул схватил ее за руку:

— Что ты говоришь! Куда прыгать? При чем тут ты? Эриха убило дерево!

— Эриха убила я!.. Не пожертвовала собой! А теперь уходи!.. Я хочу спать! — резко сказала Яра.

Ул пошевелил губами, точно хотел что-то ответить. Но сдержался, ободряюще улыбнулся и вышел. Яра угадала, что ушел не совсем, а устраивается на свободной кровати. Всего в медпункте их было три, и две не заняты.

— Пожалуй, я тоже отдохну часок! А то мне завтра нырять! — сообщил он из-за ширмы.

— Подожди! — всполошилась Яра. — Нырять нельзя!

Ул вернулся:

— Почему?

— Потому что некуда. Тоннеля больше не существует!

— А куда он подевался?

— Не знаю. Болото закрыло проход. И берсерки об этом знают!

— Ты уверена?

— Они ждали, пока я вернусь. Понимаешь: ждали! Значит, догадывались, что я не пройду.

Кавалерии они решили сказать обо всем завтра. Зачем дергать ее ночью? У нее и так круги под глазами. Уставший Ул уснул на соседней кровати. Из его небрежно брошенной на стул шныровской куртки выпал двуствольный шнеппер. Красный глаз ночника отблескивал на невзведенной дуге.

Во сне Ул дышал очень смешно. Каждый третий вдох был глубоким, с внутренним клекотом, потом пауза и два мелких, едва различимых вдоха-сопения. Не могучий шныр спит, а нелепый, едва выросший мальчишка.

Сердце Яры согрелось нежностью. Ей захотелось перелечь к Улу и прижаться к нему, спящему. Возле кровати Яра увидела свои высокие ботинки. Кто-то заботливо ослабил шнурки и набил всю внутренность газетами, чтобы они постепенно просыхали, не теряя формы и не съеживаясь. Яра засомневалась, что это сделал Ул, за обувью которого она следила всегда сама. Значит, Сашка тоже сюда приходил. Вот уж кто любит следить за обувью, курткой, шнеппером и вообще за снаряжением.

Свесив с кровати руку, Яра качнула правый ботинок. Интересно, а если вытащить из голенища газету, можно прочитать хоть пару строк? Глотанием газетных пустот Яра увлекалась мало, но если газета попадалась ей в необычном месте — в дачном туалете, на железном поддоне для розжига костра или, как сейчас, в ботинке, ее всегда почему-то пробивало на чтение.

Яра коснулась газеты и... вскрикнула. Что-то холодное нырнуло ей в рукав, а оттуда под кожу. Змейка! Яра сообразила, что, когда она растаптывала ее в снегу, та скользнула в ботинок. А ведь Сашку, когда он набивал голенище газетами и натирал его кремом, не тронула. Значит, ей нужна именно Яра! Она уже считала ее своей собственностью и не желала никого другого.

Яра чувствовала, как змейка скользит между костей, и не имела сил сопротивляться. Краткое ощущение свободы исчезло. Яра снова на коротком поводке. Пусть все будет так, как будет. Тоска навалилась на нее.

Звуки, издаваемые Улом, утратили всякое очарование.

«Да он храпит, как старый дед! Насморк надо лечить потому что, а не разносить по всему ШНыру вирусы!» — подумала Яра.

Ей расхотелось прижиматься к Улу. И читать дурацкую газетенку при свете ночника. Она снова легла и отвернулась к стене.

Даже с закрытыми глазами она чувствовала, как сквозь неплотно задернутые шторы в комнату заглядывает луна. Она была круглая, яркая, любопытная. Яре опять вспомнился средний шныр Игорь. Однажды в такую же лунную ночь она возвращалась из пегасни и внезапно ощутила, что на изгибе раздваивающейся сосны появилась лишняя деталь.

Это был Игорь. Он сидел на сосне и смотрел на небо. Яра простояла минут десять. Игорь не замечал ее. Его интересовала только луна. Яра не выдержала и запустила в него шишкой.

— О чем ты думаешь?

Игорь неохотно отделился от сосны и, гибко спружинив ногами, оказался рядом. Он выглядел смущенным.

— Я думал, что вот умру, и меня поставят директором над Луной. Должен же кто-то смотреть, чтобы она правильно вращалась, кратеры ничем не засорялись, ну и так далее, — признался он.

— Ты будешь хорошим директором, — заверила его Яра.

И вот теперь, когда луна столь беззастенчиво заглядывала в окно, она убедилась в том, что Игорь и правда стал хорошим директором Луны.

* * *

Жаворонок — это человек, который своим существованием отравляет утренний сон совы. Сова — это человек, который вечером никак не уляжется и доводит несчастного жаворонка, у которого слипаются глаза, до белого каления.

Рина же, по определению доброй Фреды, полная «психушка». Засиживаясь до середины ночи с ноутбуком и гомерически хохоча, она ухитрялась портить кровь жаворонкам. Утром же она опять вскакивала раньше всех и своими воплями приводила в отчаяние сов.

Вот и сейчас, поздним вечером, Рине хотелось бузить. Она разгуливала по комнате, всех будила и интересовалась зловещим шепотом: «Не спится?»

Наконец, объединившись, девчонки шваброй загнали ее в кровать. Рина смирилась, обкрутилась с головой одеялом, чтобы экран ноута не отблескивал, и, выдыхая в проделанное в одеяле окошко, принялась графоманить:

«Они скакали всю ночь. Весь их отряд погиб в схватке с людьми барона Камокля. Утром, когда пал конь, они встретили егеря королевской охоты. А потом из леса показался и сам белокурый король Луи и, милостиво улыбаясь, подскакал к ним. Луиза поняла, что он не забыл их танца в замке Пре де Фрю. Даже то, что ночью они увязли в болоте, в котором с виноватой улыбкой на добром лице утонула ее раненная стрелой няня Фредерика, не уменьшило привлекательности Луизы в глазах молодого короля.

Луиза сделала книксен — самый элегантный книксен в королевстве.

— Позвольте представить вам, Ваше Величество, моего великодушного спасителя! Кавалер ордена Серебряного Шлема, покровитель ордена Летающих Фей, первооткрыватель грозного животного «элефант», владетель всех неоткрытых земель восточнее Гардарики...

— Я знаком с маркизом дю Грацем! Но я не знал, что вы, сударыня, знакомы с ним! — юный король Луи неприязненно посмотрел на изрубленные латы ужасного человека, между пластин которых застрял палец старшего сына барона Камокля, украшенный скромным бриллиантом с перепелиное яйцо».

Рина быстро печатала, позволяя торопящейся череде букв вспыхивать на экране. Молодой король Луи в ее воображении все больше сливался с Сашкой, а маркиз дю Грац приобретал брутальные черты Гамова. Под конец это настолько разозлило Рину, что она выделила весь текст и поверх него жирно напечатала: «Фигушки тебе, а не мармелад!»

Снизу прилетело скомканное полотенце.

— Я тебя убью! — прошипела Фреда. — Ты мне спать не даешь! То ржешь, то сама с собой разговариваешь! Чем ты там вообще занимаешься?

— Э... ничем! Не обращай внимания!

Рина спрятала ноут под подушку. Заснула она быстро, но проснулась меньше чем через три часа. Сна ни в одном глазу. Она оделась и отправилась в пегасню. Ей хотелось посмотреть жеребят, потому что она слышала от Макса, что в январе за средними шнырами будут закреплять собственных лошадей. Пока, разумеется, это будут жеребята, едва вставшие на крыло. Ну а дальнейшее зависит, конечно, от самого шныра. Вырастит из молодого коня друга или их отношения останутся чисто формальными, как с прокатной табуреткой в городском парке, которой все давным-давно надоели.

Рина не была средним шныром, и ей самой жеребенок не светил, но все равно решила на всякий случай приглядеть кого-нибудь. Мало ли: вдруг жеребенок выберет именно ее? Говорят, такое случается, а с выбором жеребенка считаются все. Союз шныра и его коня неразрывен.

Конечно, Рина осознавала, что иметь и пега, и гиелу — малость жирновато, и дружить между собой они вряд ли будут, но все равно решила попытать счастья.

С Риной увязался разбуженный по дороге Сашка. По пути он подбирал палки и подшибал елки. Сашке нравилось, как они, возмущенно вздрагивая ветвями, роняют тяжелые снежные хлопья. Особенно Сашка радовался, когда снежная шапка падала на голову Рине. Это означало, что он правильно рассчитал место падения снега и скорость движения.

«Интересно, а Гамов тоже так развлекается? Или он малость перерос этот уровень?» — подумала Рина, когда вместо снега ей свалилась на голову палка. Про Гамова она вспоминала в последнее время регулярно и мысленно сравнивала его с Сашкой. При этом часто сравнения выходили не в Сашкину пользу.

Отвлекая Сашку от елок и палок, Рина заговорила с ним о жеребятах. О том, что Сашка тоже может приглядеть себе кого-нибудь. Заранее. Мало ли как сложится.

— Да я-то да! А ты, конечно, попытаешься оттяпать себе жеребца! — заявил Сашка.

— Почему? — спросила Рина.

— Ну не знаю... Сколько я вижу, девушки обычно выбирают жеребцов. Хотя кобылы и умнее, и послушнее, и дури в них меньше. Ул, например, выбрал кобылу.

— И что? В Азе мало дури?

— Ну Аза — да, с фокусами, но все равно жеребец был бы не лучше.

— Вот и выбирай себе кобылу! В юбке, — брякнула Рина.

Последнее добавление выскочило само собой. Рина спохватилась, но поздно. Она думала, Сашка обидится. Но он не обиделся.

— А я уже выбрал. Правда, юбок она не носит. Она их терпеть не может, — ответил он.

Они подошли к пегасне. Сашка, толкнувший плечом тяжелые ворота, насторожился и поднес палец к губам.

— Тсс! Слышишь?

Рина напрягла слух. К привычным звукам пробуждающейся пегасни, лошадиному фырканью и звяканью нетерпеливо толкаемых кормушек добавилось нечто новое. Казалось, где-то близко волк рвет зубами подушку. Рина подкралась к деннику, из которого доносился звук, и, держа руку у льва, осторожно заглянула сквозь решетку. В пустом деннике Эриха толстым голосом рыдала Наста. Рину она не замечала.

Все тут осталось так, как перед последним нырком Эриха. Денник не успели почистить. Вот следы навоза на подстилке, а вот консервная банка на веревке, с охотничьей дробью внутри. Банку подвесила Яра, потому что Эрих, запертый в пустом деннике, начинал дурить, тосковать, у него портился характер. А тут скучать некогда: толкаешь мордой банку и месяц за месяцем пытаешься понять, что же там внутри и откуда берутся звуки.

Страдание Насты казалось особенно сильным, потому что Эрих даже не был ее конем. Да, она седлала его, иногда проезжала, иногда чистила, но это же делали и другие. А плакала одна Наста. И плакала тайно.

Рина подала Сашке знак, чтобы он не подходил. Сама на цыпочках отошла к воротам, подняла и уронила пустое ведро. В деннике затихло. Через минуту, когда Рина и Сашка стояли возле жеребят, к ним подошла Наста, немного хмурая, но в целом обычная.

— Лошадят глазеете?.. А я тут гамно выгребаю... Вот этот с белой полосой на морде ничего — шустрый. Всех гоняет, и крылья пропорциональные. Редко так бывает: обычно они или вымахают, или отстают. Он от Гульды.

— А папашка кто? — спросила Рина.

— Разве непонятно кто? Я! — сказала Наста. — Ну и частично Зверь. Отличный жеребчик этот Гульденок, но лезет куда не просят. Опять вчера у него шуруп из копыта доставала.

Сашка ценил скрупулезную точность.

— Шуруп? Может, саморез?

— А мне по барабаниусу, как это называется! — заявила Наста, и из ее глубин проглянул Ул.

После завтрака были занятия у Вадюши, на которых премудрый муж потребовал изобразить карту России, отметив на ней те двадцать два населенных пункта, в которых есть посты шныров.

— А если я отмечу двадцать один, меня что, из ШНыра выкинут? — спросила Фреда. Даже хорошо относясь к Вадюше, она вечно нарывалась на конфликты.

— Нет. Но, по закону подлости ты когда-нибудь загнешься у забора двадцать второго пункта, не зная, что здесь смогла бы получить помощь, — пообещал Вадюша и подпрыгнул от восторга, представив, что все так и будет.

В результате Фреда отметила восемнадцать пунктов, Рина — десять, списывающий у нее Сашка — девять (чтобы подумали, что мыслил сам), Лена, Лара и Алиса — не больше пяти, да и те частично угадали, вслепую перечисляя самые крупные из известных городов.

Лучше всех справился Макар, который, дождавшись, пока Даня, сложив вдвое, соберется подписывать свою карту, незаметно подсунул ему собственный лист, где Россия изображалась незамкнутой колбасой с единственным городом «МаСкАвА». В результате Даня сдал карту Макара, а Макар, крупно написав на карте Дани круглую фамилию «Горошко», положил ее в общую стопку.

— Ну ча, братва?.. И устал же я! Жрать охота! — сказал он, потягиваясь.

Об обжорстве Макара — внешне, кстати, поджарого — в ШНыре ходили легенды. Говорили, он может съесть сто кусков хлеба. Однако Сашка, предпочитавший точные величины, устроил проверку и убедился, что Макар может съесть всего тридцать кусков черного хлеба с солью, да и то запивая чаем. «Вот так вот и создаются дешевые репутации!» — заявил присутствовавший на испытании Кирюша.

После обеда, перемыв на кухне свои двести тарелок дежурной нормы, Рина помчалась к Гавру. У Гавра она застала Сашку. Тот стоял на вершине холма и со свистом раскручивал на леске говяжью кость. За костью с яростным рычанием носился Гавр, который никак не мог сообразить, что можно остановиться и тогда кость, описав круг, сама к нему прилетит.

Заметив Рину, Гавр кинулся здороваться (читай: кувырком скидывать с горы), но кость оказалась привлекательнее, и он снова погнался за ней.

— Что ты делаешь с моим Гавриком? — хмуро спросила Рина. Она ревниво защищала свое право быть сбитой с ног и собрать со склона весь снег.

— Тихо! — ответил Сашка. — Смотри!

Продолжая раскручивать кость, он постепенно делал леску короче. Гавр, не замечая, продолжал носиться, сужая круги. Когда леска стала короткой, Сашка резко поймал кость и остановил ее. Гавр замер как вкопанный, от рвения осев на задние лапы. Его морда оказалась в считаных сантиметрах от ладони Сашки. Прежде чем Гавр что-то сообразил, Сашка быстро прикоснулся к его носу ладонью и убрал руку за спину.

Гавр запоздало клацнул зубами, выражая недовольство. Сашка бросил ему кость и с раскрасневшимся лицом повернулся к Рине.

— Уф! Ты видела? Уверен, через месяц он позволит себя тормошить!

Рине совсем не улыбалось, чтобы кто-то, кроме нее, тормошил Гавра.

— Глупость! Через месяц он случайно заденет тебя зубом и будет очень удивляться, созерцая твой раздувшийся труп, — заявила она.

Рядом кто-то трижды хлопнул в ладоши.

— Браво! Все так и будет! Более бредового способа приручения гиел я не встречал!

Рина и Сашка разом обернулись. Гавр перестал разгрызать кость и вскинул морду. На холм рядом с ними мягко опустилась гиела-альбинос. За мгновение до того, как лапы коснулись земли, со спины гибко спрыгнул юноша. Небольшой, но мощный арбалет у него в руках ненавязчиво смотрел в Сашкину сторону.

«Что он тут делает?» — встревожилась Рина. Хоть она и не сделала ничего дурного, но на душе было скользко. Исправная совесть судит не поступки, а намерения.

Гавр метнулся к Алю, но вспомнил, что у него есть кость, которую нужно охранять. Аль тоже нацелился на кость. Гавр припал к земле, угрожающе скаля зубы. Альбинос не стал тратить время на угрозы. Мгновенный прыжок, щелчок челюстей, встретившихся с челюстями Гавра — Рина услышала звук столкнувшихся зубов, — удар грудью, и Гавр покатился с горы. Почти сразу снова появился на холме, но над костью стоял теперь Аль, и Гавр, душераздирающе заскулив, уступил ему добычу.

— Прошу прощения! Ничего не могу поделать — инстинкты! — развел руками Гамов.

Сашка хмуро разглядывал Гамова. Память подсказала, что перед ним то самое «вселенское добро», которое победило абсолютное зло в школе ведьмарей рядом с памятником маньякам. Непонятно только, что это добро делает здесь — рядом со ШНыром и его Риной.

— Ну и как, по-твоему, надо приручать гиел? — неприязненно спросил Сашка.

— Ты правда хочешь знать или нужна тема для общения?.. — уточнил Гамов. — Гиелы приручаются либо со щенячьего возраста, вроде вашего Гавра, либо подавлением.

— Подавлением? — Сашка напряженно пытался понять, откуда «вселенское добро» знает имя ИХ гиелы.

— Не переспрашивай! Ты отлично слышал! Хочешь, чтобы Гавр тебя уважал, укуси его! — посоветовал Гамов.

— ЧЕГО?

— Очередной приступ глухоты? Это уже хроника! Укуси Гавра! Лучше за ухо, чтобы не набить рот шерстью.

— Зачем?

— Не бойся, не загрызешь! У гиелы своя психология: кто ее кусает — тот и главный!.. Видишь, как Гавр к моему Алю ластится? Чуть под снегом тоннель не роет. И никакой обиды за кость. К тебе он когда-нибудь так ластился?

— К нему — нет. Ко мне — да, — заявила Рина.

— Это потому что со щенячьего... Ты же небось шприцом его кормила, когда ему соска в рот не лезла. У меня был друг, занимавшийся с гиелами. Все мои наработки по дрессировке, объездке, приручению — от него, — голос Гамова погрустнел.

— А почему все в прошедшем времени?

— Он... погиб два года назад. Вытаскивал у задыхавшейся гиелы из горла катушку с нитками и — случайно укололся о глазной зуб. В гроб не входил — так распух... Так вот он утверждал, что всякий подросший кобель гиелы хоть раз попытается стать вожаком стаи. Тестовый такой наглеж. Тут надо четко поймать момент, или будет поздно. Мой друг в такие минуты кусал гиелу за ухо... Неслабо так кусал. Для гиелы это знак, что у стаи уже есть вожак!

Рина подумала, что и сам Гамов пытается сделать то же: построить Сашку и показать ему, кто тут вожак. Хорошо хоть за уши не кусает, честь ему и хвала! В том, как Гамов вел себя с Сашкой, Рина улавливала дразнящую агрессию по кошачьему типу. Он явно подстрекал Сашку, чтобы тот вспылил и можно было бы оказаться в положении защищающегося.

Такая чрезмерная психологическая гибкость Рине не нравилась. Ей казалось, что честнее гоняться за человеком с лопатой, чем так хитрить. Гамов, по врожденному дару подстраиваться, мгновенно уловил ее недовольство. Он качнул арбалетом, демонстрируя, что делает Сашке одолжение, и убрал его.

Рина подула на замерзшие руки:

— Тебе не холодно?

Гамов покачал головой. Он был в тонком комбинезоне на молнии, хорошо обрисовывающем его мускулистую и одновременно стройную фигуру. Странно, как в таком комбинезоне можно не замерзнуть в подмосковные минус двадцать да еще на сквозных ветрах.

— Термосерия, — Гамов оттянул на рукаве свой комбинезон. — Абсолютное прилегание. Аккумулирование человеческого тепла. Во всей Москве только три таких комбинезона.

— Почему три?

— Потому что я скупил ВСЕ. И доплатил, чтобы новых в ближайшие четыре месяца не завозили. Ненавижу, когда кто-то одет так же, как я, — с небрежным самодовольством сообщил Гамов.

— Что да, то да! Отличный комбинезон! — согласился Сашка. — Я как-то видел у одного худеющего дяди похожие подштанники. Они насасывали пот, расширялись и потом его грели. Пробежит по залу кругов двадцать, а потом у него штаны булькают.

Рина засмеялась. Евгению уточнение не понравилось, тем более что принцип сохранения тепла Сашка, видимо, угадал верно. Ощутив, что хозяин недоволен, Аль оторвался от кости и вопросительно уставился на Сашку. Он как бы спрашивал: «Хочешь, я его быстренько убью и ты не будешь огорчаться?»

— Привяжи свою гиелу! — резко потребовала у Гамова Рина.

— Зачем?

— Я ее боюсь!

— Ты не боишься Аля! Будем называть вещи своими именами: ты боишься за товарища шныря, — намеренно коверкая слово, ехидно сказал Гамов.

Все же он достал стальную цепочку, казавшуюся опасно тонкой, отвел Аля ниже по склону и пристегнул к рябине. Сашка пораженно наблюдал, с какой небрежностью Гамов тащит за загривок взрослую, бугрящуюся мышцами гиелу. Если Аль и упирался, то лишь потому, что кость осталась на снегу.

— Теперь довольна? — поинтересовался Гамов.

Рина заверила, что да. Ей было неуютно. Ситуация, когда ее делят двое мужчин, происходила с ней впервые в жизни. Она не обладала ни конфетной внешностью, ни губками бантиком, ни способностью кокетливо опускать глазки, жалобно спрашивая: «Васечка, ты же такой умный! А кто такой тангенс? Это вообще какого народа фамилия?»

В классе ее считали дикой и шарахнутой. Ходит с ножом, вечно подранная кошками, смотрит умными глазами, учителям не хамит, но и не заискивает. На уроках читает на телефоне, пряча его в учебниках, а из музыкальных групп уважает только какого-то Стравинского. Ну кто о нем слышал? Небось какая-нибудь попса!

— В прошлый раз ты у меня кое-что забыла! — Гамов сунул руку в карман.

Рина узнала свои перчатки — красные, с дыркой на безымянном пальце левой руки. Рина медлила их взять, и Гамов, пожав плечами, уронил их в сугроб.

— Это твои? — удивленно спросил Сашка.

— Э-э. Нет, — по инерции выпалила Рина.

— А чьи?

— Мамасины. Видишь дырку на пальце? Это оттого, что она вечно заталкивает туда мелочь.

Сашка моргнул.

— Так они твои или Мамаси?

— Изначально Мамаси, но забыла я.

Сашка наморщил лоб. Он ощущал, что они входят в область женской правды, когда все по отдельности вроде бы не ложь, но глобально картинка не складывается.

— Все равно не понимаю. Ты завираешься! — произнес он с досадой.

Рина вспыхнула. Гамов решил, что это подходящий повод, чтобы за нее вступиться.

— Эй! Может, ты перестанешь ее доставать? — с угрозой спросил он у Сашки. — Не волнуйся, детка! Он сейчас замолчит! Я воздействую на важнейшие энергетические точки: дзи, чжу и дзяо!

Гамов потянул палец к центру груди Сашки, чтобы повторить с ним то же, что когда-то проделал с берсерком, но внезапно качнулся вперед и растянулся на снегу.

Сашка озабоченно рассматривал кулак. У него была привычка неплотно сжимать пальцы. В перчатках это прокатывало, да там и не сожмешь плотно, а вот на улице можно серьезно травмироваться. В конце концов, наша рука тонкий и мыслящий инструмент. Она конструктивно не приспособлена, чтобы ее использовали как нокаутирующую кувалду.

Рина была поражена. Она считала, что у Сашки нет шансов. Он моложе Гамова, легче, не летал на гиеле, не стрелял с двух рук из арбалета. А тут Сашка стоит, а Гамов лежит и не двигается.

— Что ты с ним сделал? — завопила Рина.

— Ничего.

— Как ничего? А почему он не встает?

Сашка присел на корточки рядом с Гамовым и со знанием дела заглянул ему в глаза.

— Кармический гипноз. Я воздействовал на энергетическую точку «подбородок». Зубы целы. Минут через пять прочухается.