ШНЫР "Мост в чужую мечту"

Каждый человек похож на улитку в ракушке. Заперся в своем домике и ждет, пока на него кто-то дохнет, чтобы он вылез. А никто не дышит — все в своих норках сидят и того же ждут.

Из дневника невернувшегося шныра

Незадолго до Нового года Яра вышла из своей комнаты и без особой цели побрела по коридору. Изредка навстречу ей попадались красноглазые и сморкающиеся средние шныры, вяло перефутболивающие друг другу недолеченную простуду. Простуда была противная, без температуры, но с диким кашлем и многометровыми соплями.

В гостиной второго этажа кипела радостная суета. Лара отмахивалась веником от пыли и чихала. Фреда разгуливала с крошечной тряпочкой и произносила речь, суть которой сводилась к тому, что все делают все неправильно.

Сашка и Кирилл двигали диван. Штангу они закатили под теннисный стол, а сам стол прогнали к стене. Окно было распахнуто. Кто-то лежал на подоконнике животом и дурным голосом орал во двор:

— Ты что, слепой? За толстый конец привязывай!

Так орать могли только двое: Макар и Фреда. Ноги были мужские.

Яра подошла к окну. Внизу она увидела Даню и Влада Ганича. Они обвязывали веревкой срубленную пушистую елочку. Елочка показалась Яре знакомой. Кажется, раньше она росла напротив кухни.

— Это я нашел! — гордо сообщил Макар, за веревку начиная затягивать елку наверх.

— Это любимая елка Суповны. Она ее бульоном поливала! — вспомнила Яра.

При одном звучании грозного имени Макар мгновенно изменил показания:

— Это он нашел! Вот этот длинный! Я ему говорю: «Не трожь!», а он: «Руби да руби!» Зверь! Никакого уважения к зеленым этим... посаждениям! — заявил он, ткнув пальцем в Даню.

Даня от негодования побурел и стал подпрыгивать на газоне, пытаясь дотянуться до Макара.

В конце концов решено было елку не прятать и следы не заметать. А перед Суповной извиниться и подарить ей что-нибудь утешающее.

— Например, фартук с черепами и скелетами! — предложил Сашка.

— Лучше с вишнями! — поправила осторожная Лена.

— У нее этих фартуков миллион!

— Значит, дарить надо именно фартук! Не промахнешься! Хочешь узнать, чем человек дорожит, вспомни, чего у него много, — сказала Лена.

Пушистую елочку через окно втащили в гостиную. Она оттаивала, роняла снег, дышала свежестью и смолой. Казалось, вместе с елкой в ШНыр пришел Новый год и стоит на пороге, добродушно покашливая в красную рукавицу.

Крестовины, чтобы установить елку, у них не имелось, но Сашка с Риной ухитрились засунуть спил елки в центр блина от штанги. Оказалось в самый раз, пришлось только слегка подтесать.

Ларе надоело подметать, и она стала хвалить красавца актера, которого раскручивали по ТВ.

— Он такое чудо! У него хорошая энергетика!

— Ты эти штучки ведьмарские брось! Хорошо, Кавалерия не услышала. Хорошая энергетика — в розетке! — весело сказала Яра.

Она смотрела на Рину, как та двигается, как смеется, как толково работает ножом, и память ей щекотало смутное воспоминание. Ей чудилось: когда-то она встречалась с ней и была ей другом. Но где? Когда? Память, некогда затертая фельдшером Уточкиным, вернулась к Яре, но она не совсем еще ей доверяла. Остались пятна, и в этих пятнах, как в черных дырах, скрывалось много важного.

Глазастая змейка тоже оживилась. Яра чувствовала, как она скользит по запястью, тесно обвивая его.

Нарядить елку сразу не получилось. Шнырам-первогодкам пришлось мчаться на лекцию к Вадюше.

— Знаете, какая у Вадюши фамилия? Бизюкин. Вслушайтесь: Би-зю-юкин! — с наслаждением произнесла Алиса.

— Откуда ты знаешь?

— Видела у Кавалерии в блокноте. Би-зю-ю-юкин! Надо будет на доске написать, ненавязчиво так: Вэ. Бизюкин.

Утро у Яры выдалось свободное. Она увязалась за младшими шнырами и, чтобы не мешать, села на дальнюю парту. Уроки у Вадюши начинались всегда одинаково. Он входил в класс, высоко вскинув голову. Так высоко, словно надеялся прочесть на потолке: «Вы гений!» Однажды действительно прочитал и потом орал весь урок, пытаясь найти виновного. Даже вызвал Кавалерию, но она, посмотрев на потолок, пожала плечами:

— Вадюша! Но что я могу сделать? Вы же правда гений!

Поздоровавшись, Вадюша проходил к своему столу и принимался нервно поправлять все, что на нем лежало. Линейку, банку с карандашами, мел. Как-то раз Макар ради эксперимента все свалил в кучу, изменив обычный порядок вещей — и Вадюша не начал урока, пока всего не перетрогал и не разложил по местам. Макар и Сашка тогда переглянулись с полным взаимопониманием, и Рина ощутила, что стол у Вадюши будет завален теперь всегда.

Сегодняшний день не стал исключением. Макар постарался на славу. Полировка вся в разводах мела от тряпки. Розовые бумажки для записей растрепаны. Из пяти карандашей в стакане три поломаны.

Вадюша пришел в ужас и потребовал чистосердечно признаться, кто поломал его карандашики. Потом переточил их все, тщательно вытер стол и, успокоившись, сказал:

— Вам же хуже! Вы сами себя обокрали!

— Не смогли получить новых знаний? — сладким голоском уточнила Алиса.

— Нет. Похитили у себя время от контрольной! — с торжеством пояснил Вадюша. — Лекции сегодня не будет. А теперь начинайте писать!.. Перед каждым на столе лежит схема Московского метрополитена. Предположим, что время в пути между любыми двумя ближайшими станциями две минуты. Любой переход — три минуты. Ваша задача проложить оптимальный маршрут, чтобы за самое короткое время побывать на всех станциях метрополитена. На станциях можно не выходить.

— А-а... — начал Даня.

— Не «а-а», а первый вопрос контрольной! На логику и ориентацию в пространстве! Второй чисто шныровский. В тайге заблудились отец и два сына. Голодают, еле бредут. Отец тяжело заболевает. Понимая, что ему не выжить, просит ружье. Стреляет младшему сыну в ногу, легко ранит его и умирает. Зачем?

— Садюга потому что! Не любил, может, парня? «Помни, сынок, батю!» — сразу отозвался Макар.

— Все прозрения в письменной форме! — отрезал Вадюша.

Младшие шныры начали торопливо писать. С первым вопросом все было более или менее понятно. Отличалась только тактика. Сашка проезжал все линии поочередно, Кирилл сложно пересаживался в центре, Рина моталась по Кольцевой с короткими вылазками по веткам, а Даня разработал такую сложную схему, что сам запутался. К тому же у него неожиданно оказался неохваченный аппендикс.

Со вторым вопросом разногласий вышло значительно больше.

«Отец хотел, чтобы старший сын использовал младшего в качестве продовольствия, так как двоим выжить нереально. Опять же хотел, чтобы дети разозлились и съели его первым», — писал Влад Ганич.

«Налицо сложный фрейдистский комплекс! Старший сын ассоциируется у этого человека с самим собой, в то время как младший...» — строчила Фреда.

Сашка измял зубами колпачок ручки, после чего на странице появилось:

«Ранение в ногу легкое. Но идти будет нельзя. Подсказка тут: «младшему». Почему отец выстрелил в младшего? Его тащить легче, потому что старший сын сильнее».

Макар пытался списывать, но списать реально было только у Алисы, сидевшей рядом. Алиса же начертила через весь лист крупными буквами: «Не хочу морщить мозг!»

Пока младшие шныры разбирались с вопросами, Вадюша с видом цербера прохаживался между рядами.

— Ты что тут делаешь? — с подозрением спросил он у Яры.

— Сижу. А что, нельзя?

— Если просто сидишь, тогда можно, — разрешил Вадюша.

Из любопытства Яра позволила змейке скользнуть к нему в сознание, но долго там не задержалась. В мыслях у Вадюши было как в провинциальном музее: редкостный бардак сочетался с исключительным внешним порядком. И снова Яра мучительно поглядывала на Рину.

«Где же я ее видела? Когда? Почему у меня ощущение, что я знаю ее лет сто?.. Или это оттого, что она очень родной мне человечек?» — думала она.

Едва истекло время, Вадюша мгновенно собрал листки, не позволив Рине дописать до точки последнее предложение.

— Раньше надо было думать! — заявил он и высунул на миг кончик языка.

Рина с тоской подумала, что он полный псих. Хотя в ШНыре таких хватает. «Нормальных, здоровых, довольных собой людей ищите среди ведьмарей!» — много раз повторяла Кавалерия.

После занятий у Вадюши надо было тепло одеваться и идти в парк, где у пегасни, на шинах, их собирал Меркурий. Яра шла рядом с Риной, возле которой крутился верный Сашка. Он напоминал Яре большого пса, не понимающего, почему он должен любить одиночество, когда у него есть хозяйка.

— Слушай... — спросила она у Рины. — А ты раньше... ну, до нашего знакомства... в кино никогда не снималась?

— Не снималась. А что? Есть предложения?

— Такое ощущение, что я тебя видела. Может, в телешоу? Никогда не участвовала?

Рина засмеялась.

— Шутишь? Если бы Мамася увидела меня в телешоу! Или вообще у телевизора! Представляю себе ее лицо: «Моя дочь деградантка!» Слушай, давно хотела тебя спросить: что с тем ключом?

— С каким? — быстро переспросила Яра.

— Ну как! Помнишь, Кавалерия передала тебе ключ с биркой? Ну, от девушки из Склифа? Там было что-нибудь в ящике?

Браслет заметался. Змейка больно куснула Яру в самый пульс.

— Да так, ерунда всякая... ничего интересного... — торопливо ответила Яра и, невпопад улыбнувшись, повернула к ШНыру. — Счастливо! Мне после обеда нырять!

* * *

Меркурий ждал новичков у вкопанных покрышек. Он был бодрый, краснолицый, в лыжной шапке. На бороде опять лед. «Привычка пить. Воду из ведра. Борода мокрая. Шагнешь за порог. Сразу замерзает», — объяснял он.

— Сегодня. Никаких пегов, — сообщил Меркурий.

— Ура! — воскликнула Фреда.

— Рано ура. Марш-бросок семь километров. Ночевать в лесу. Без спальников. Температура детская. Минус двадцать два.

— Нас не предупреждали! — торопливо выпалила Алиса.

Меркурий цокнул языком:

— Когда предупреждаешь. Половина группы. Заболевает. Напрягите воображение. Вы далеко от ШНыра. Вас обстреляли. Пег ранен. Сели в глухом лесу. Связи нет.

— Можно я останусь? Меня сразу убили! А, господа? Из арбалета мне попали в голову! — заявил Даня.

Меркурий внимательно посмотрел на него:

— Пусть так. Только не убили. Ты упал с высоты. У тебя перелом позвоночника. Товарищи тебя тащат.

Меркурий шагнул к Дане, пригнул его к себе и нерпью коснулся лба. Полыхнула и сразу погасла русалка. Даня упал лицом в снег.

— Господа! Я понимаю, что многие мне не поверят, но я не могу шевелить ногами! — крикнул он, беспомощно задирая голову.

— Не надо считать меня. Зверем. Это. На шесть часов, — успокоил его Меркурий. — Поднимайте его. Надо успеть до темноты построить убежище.

Сашка с Макаром свалили два молодых дерева, соорудили носилки и погрузили на них Даню. Вскоре оказалось, что нести его надо вчетвером. Вдвоем нереально. Влад Ганич хотел забастовать, но подумал, что еще один раненый с переломом позвоночника никому не нужен. Или того хуже — Меркурий велит привязать его на ночь к дереву и заявит, что это сделали коварные берсерки, чтобы выпытать две главные шныровские тайны: что кладет Суповна в перловку и почему Кузепыч такой жмот.

Семь километров они тащились четыре часа и добрались до места едва живые и вымокшие по пояс. Сашка никогда бы не подумал, что такое возможно. Даня и тот был весь в снегу, потому что его многократно роняли. К тому же Даня оказался невыносимым раненым. Он то извинялся, то произносил нечто вроде:

— Господа! Мне дико неудобно, что я утомляю вас однообразными просьбами, но вы привязали меня к носилкам, а у меня дико чешется нога!

Вечером, когда они сидели у костра и в случайно найденной консервной банке топили снег (откуда у сбитого шныра взяться котелку?), Сашка спросил у Меркурия, зачем отец прострелил сыну ногу.

Меркурий отломил от бороды сосульку.

— Старая шныровская загадка. Ей сто лет. Что ты написал.

— Ну чтобы тащил.

— Верно. Из тайги одному не выйти. Сыновья у этого человека ссорились. Жили недружно. А так старший будет тащить младшего. Это их сблизит. Они не разлучатся. Потом.

* * *

Яра стояла перед Эрихом и гладила его по пропаханной шрамом морде. Широкогрудый жеребец фыркал и чуть поджимал уши.

— Мой бедный! Любимый! Бедный! — нежно повторяла Яра, успокаивая его.

Любить нечастных было частью ее натуры. Ул часто шутил, что в старости, когда все внуки вырастут, он подарит Яре кошку без лапок, чтобы она не скучала.

Но до старости нужно еще дожить. Эрих же был несчастен уже сегодня и сейчас. Потеряв глаз, он стал недоверчив, зол, дик. Никого не подпускал со «слепой» стороны, пугался любого случайного звука, шарахался и однажды едва не сломал Яре ногу, притиснув ее к воротам. Другие жеребцы — Цезарь, Митридат, Зверь — не делали Эриху никаких скидок, а при случае могли и лягнуть, пользуясь преимуществом. Один Икар жалел его. Подходил, клал на круп морду и, казалось, грустил с ним вместе.

Кавалерия отговаривала Яру нырять на Эрихе, но та упрямилась.

— Это мой конь! Его ранили из-за меня! Я не могу его бросить! — говорила она.

— Не надо никого бросать. Не ныряй на нем! А если он неточно войдет в тоннель? Испугается чего-то в болоте? Если гиела подберется со слепой стороны?

— Это мой конь. Понимаете: мой! Мы с ним одно целое, как Ул одно целое со своей Азой, — упрямо твердила Яра.

Сама Кавалерия не привязывалась к определенной лошади и летала на многих. Говорили, потому, что несколько лет назад у нее пал красавец Фаталист — лучший из жеребцов ШНыра, уходивший в нырок как ласточка, с короткого разгона. Пал молодым, от укуса гиелы, когда снаружи казалось, что и раны никакой нет — лишь небольшая царапина на крупе.

От Фаталиста были Цезарь, Зверь и Икар, причем самый чуткий, пластично нервный и многообещающий для нырков Икар покалечился жеребенком. До сих пор Кавалерия закрывала глаза, когда при ней Икар раскидывал единственное свое огромное, сказочно прекрасное крыло и безуспешно пытался взлететь, беспомощно загребая воздух культяпкой другого.

Успокоив Эриха, Яра оседлала его и вывела из пегасни. Конечно, на жеребца безопаснее сесть сразу и жестко контролировать поводьями (вдруг затеет с кем-нибудь грызню), но по здравом размышлении Яра решила пожалеть свои коленки.

Прогрев Эриха сначала шагом, а затем на неспешной рыси, Яра перевела его в галоп и, припустив поводья, толкнула шенкелями. Эрих взлетел, сделав это немного неуклюже, с небольшим креном в сторону слепого глаза. Он теперь всегда так взлетал. Уцелевший глаз давал мозгу обманчивую картинку.

Не спеша покидать защищенные пределы ШНыра, Яра сделала на жеребце несколько кругов. Жеребец шел ровно, мощно, крыльями, как веслами, зачерпывая ледяной воздух.

Именно в этот момент Яра вспомнила, что забыла оставить в комнате змейку. По шныровской привычке, ставшей для нее естественной, как чистка зубов, она проверила все: заколки, одежду, выгребла из карманов мелочь, выложила телефон. Никаких полимеров, пластика, синтетики. Двушка не терпит даже вискозы в одежде. Только чистый хлопок или кожа.

Все предусмотрела, умница, а вот браслет как-то выскользнул у нее из мыслей. Похоже, в тот момент, как она мельком взглянула на запястье, змейка была у нее в крови.

«Шляпа я, шляпа!»

Яра заметалась, не зная, что делать. Возвращаться, притворившись, что забыла что-то в пегасне? Или не возвращаться? Возвращаться — плохая примета. Эриху не понравится. Пеги любят определенность. Лететь так лететь, а то пропадет настрой. К тому же оставить змейку совсем непросто. Как можно спрятать то, что способно проползти сквозь камень? То, что постоянно двигается и может найти себе нового хозяина? Например, Штопочку, или Витяру, или Оксу, или мало ли кого еще. Это и стало главным аргументом.

«Но ведь защита ШНыра ее пускает? Значит, возможно, через болото тоже проскочу. Ладно, рискну», — подумала Яра без энтузиазма и стала вспоминать задание. «Синяя закладка для человека неглупого, самолюбивого, эгоистичного, но утратившего веру в себя до полного ужаса перед внешним миром. Случай тяжелый, без закладки его никак не разрулить», — сказала Кавалерия.

Но и закладка подойдет не всякая. Нужно прочувствовать, когда Яра ее коснется. Если закладка просто даст веру в себя, оставив самолюбие и эгоизм, то это будет танк, едущий по трупам. Может, потеря веры в себя для этого человека вообще выход?

Обычно Яра не задавала Кавалерии вопросов. Делала и не ошибалась, потому что вера не ошибается. А тут, должно быть, змейка подтолкнула ее разбираться, почему нужна именно эта закладка.

— Он просил, — коротко ответила Кавалерия.

Яра удивленно моргнула. Просить Кавалерию о закладке невозможно: всем старшим шнырам известно, что не Кавалерия решает, кому и что давать. В противном случае главной в мироздании была бы Кавалерия, что мало походило на истину.

— Он просил не меня! — угадав, о чем она подумала, сказала Кавалерия. — Может, в Зеленом Лабиринте или даже мысленно? Не знаю.

И вот теперь, кружа над крышей ШНыра, на которой кто-то забыл яркое красное ведро, Яра пыталась угадать, кто просил о закладке (не Вадюша ли?) и, главное, кого.

Убедившись, что Эрих повеселел и наполнился азартом полета, Яра стала набирать высоту. Она делала это плавно, чтобы не утомить жеребца раньше времени. Эрих горячился, чувствуя, что его придерживают, но Яра вела себя как опытный тренер, знающий, что если конь сейчас переработает, то на обратном пути будет как выжатый лимон и не сможет уйти от гиел.

Холодный воздух обжигал легкие, и она натянула на лицо шарф, чтобы дышать через него.

Может, и правда завести респиратор с мембраной, как у ведьмарей? Никакой наледи, отличный обзор, нет сухого застарелого кашля, по которому скоро можно будет узнавать шныров в московском метро. Правда, на двушке респиратор обязательно расплавится, и обратно придется возвращаться без него. Опять же, кто сказал, что страдания и вообще всякие неудобства не являются частью пути шныра?

Поднявшись так высоко, что здание ШНыра можно было накрыть монетой, Яра сделала круг и огляделась. Небо было ясное, стыло-прозрачное. Видимость отличная, до самой Москвы. Никакой возможности укрыться в тучах и остаться незамеченной. Ну и ладно! Пока она под охраной главной закладки ШНыра. Сунься сюда гиела — точно в стену кирпичную влетит и покатится с переломанными крыльями.

Яра поискала глазами берсерков и нашла. Одна четверка жалась к земле и россыпью неспешно уходила на юг, в сторону базы ведьмарей. Яра предположила, что это «отработавшие» на утомленных гиелах: у этой партии закончилась смена. Потрудились ребятки, налетались, пора и честь знать. Прибудут на место и, бросив своих гиел дежурным, неспешно выпьют кофе. Поболтают, получат заслуженную дозу псиоса и, довольные друг другом, посмеиваясь, пошучивая и похлопывая друг друга по плечам, разъедутся по домам.

Другая, прилетевшая им на смену четверка держалась выше Эриха, со стороны солнца, в надежде, что солнце будет слепить Яру и она не сразу их обнаружит. Все было неспешно, расчетливо. Никакой особой страсти или нетерпения. Ведьмари делают свою работу строго по учебнику. Все продумано до малейшей детали.

Атаковать ее сейчас мешает защита ШНыра. Но едва Яра выйдет за очерченный главной закладкой охранный круг — а для нырка ей придется это сделать, — гиелы начнут по одной пикировать сверху в надежде перехватить ее прежде, чем жеребец наберет нужную скорость.

Выстрел из шнеппера, быстрый удар легким топориком, попытка укуса. Если гиела промахивается или меняется траектория нырка, берсерк мгновенно отворачивает и выходит на горизонтальный полет, чтобы не мешать следующему в цепочке.

Яра продолжала набирать высоту. Берсерки не дергались, зная, что высоко она подниматься не станет. Нет смысла утомлять коня, да и не в космос же ей, в конце концов, от них прятаться? Пег тяжелее гиелы. Ему нужен плотный воздух для опоры крыльев и много кислорода для дыхания.

Зная, что у берсерков есть с собой бинокли — оснащены-то они отменно! — Яра показала им пустые руки. Мол, не ныряла еще, закладок нету, нечего вам, добрые дяди, утруждаться.

Конечно, и за сбитого шныра можно получить немало псиоса, но все же если шныр окажется с закладкой, премия перехватившей его четверки увеличивается многократно. В ответ один из ведьмарей помахал Яре желтым платком. Это был призыв сдаваться и обещание, что ее не тронут.

Яра знала даже процедуру сдачи. Шныр — струсивший, раненый, на измотанном пеге или просто желающий сохранить жизнь — переводил пега в горизонтальный полет, снижал скорость и прижимал его к земле. Его на превосходящей высоте окружали три гиелы — одна справа, одна слева, одна над ним — и гнали к базе ведьмарей. И все — никуда не деться. Все козыри — высота, скорость и вооружение — у врага. При попытке изменить направление полета давали предупредительный выстрел из шнеппера и одна из гиел проносилась совсем близко, пугая пега. Если шныр смирялся и снова брал курс на базу ведьмарей, его не трогали. Если упрямился — получал топориком по затылку, а пега с разодранным гиелами горлом находили потом в лесу.

Надо признать, ведьмари относились к сдавшимся гуманно. Никаких пыток и выдранных щипцами ногтей. Изредка случалось, кто-то из сдавшихся потом приезжал к ШНыру на дорогой машине, с красивой, кукольной внешности и с кукольными же глазами девушкой. Рассказывал, как ему хорошо, пытался выгружать из багажника коробки с шоколадом, зубную пасту, банки с растворимым кофе и прочим, чего вечно не хватало в ШНыре.

«Ты же понимаешь! Ну был бы я гниющий труп с проломленной головой? Кому от этого легче? А так я могу вот вам помогать... вот сигареты привез, вот стиральный порошок. Долбушин, он сволочь, конечно, но щедрая! Мелочиться не любит! Сколько хочешь денег попроси — даст! Хоть с сумкой спортивной приезжай! Треть московских банков контролирует. Адресок есть, невзрачная такая квартирка в Чертанове! Приезжаешь туда, тебе двойные железные двери открывают, а там на полках деньги! Заходи, бери! Они даже не отмечают, кто сколько взял! Только проверяют, чтоб не псиосный был! Тем нельзя!» — кричал он, хорохорясь и наваливая ящики один на другой.

Его слушали. Потом молча выносили из ШНыра спичечный коробок. Сдавшийся ныряльщик сразу сникал: даже не открывая коробка, он знал, что там внутри. Мертвая золотая пчела. Ее никто не убивал: умерла сама. Отныне ШНыр для него навеки закрыт. И нырки. И двушка. И нерпь не будет больше заряжаться.

Желтый платок продолжал мелькать. Крошечный, но определенно различимый. Зная, что на нее направлены бинокли, Яра сделала некий доступный для понимания знак. Берсерк спокойно спрятал платок. Он и не ожидал, что Яра сразу задерет ручки.

«Все равно чего-то не так... Ох! Тревожно мне!» — подумала Яра.

В поведении берсерков, будто привычном, было что-то настораживающее. Яра не могла объяснить, в чем это выражалось, но она всегда больше доверяла интуиции. Мозг просчитывает все последовательно: один, два, три, четыре. Интуиция же сразу просечет, что четвертый кубик лежит рядом с первым. А раз так, можно и не считать.

«Ну все! Пора! Чего я тяну?» — Яра перевела Эриха в горизонтальный полет и, держа его слепым глазом к гиелам, чтобы лишний раз не нервировать жеребца, позволила ему немного передохнуть. Оставаясь в охранном поля ШНыра, Яра сделала полукруг и неожиданно развернула Эриха мордой в сторону гиел. Те не ожидали такой наглости и растянулись, считая, что Яра будет нырять с другой стороны защиты, которую им пришлось бы огибать.

Яра дважды толкнула Эриха шенкелями. Он понял команду и сложил крылья. Ну а теперь поиграем, суслики! Земля начала приближаться, вначале медленно, затем все быстрее. Яра помнила, как это страшно поначалу. Ты смотришь на землю и видишь не нырок в целом, не болото, не момент перехода, а представляешь свои переломанные кости.

Даже и сейчас, далеко не в первый нырок, ей не по себе: вдруг она не сумеет довериться коню и стать с ним одним стремлением, единой мыслью? Из пикирования Эриху не выйти, крылья не раскинуть — перья сразу вывернет встречным ветром.

Посреди нырка, когда Эрих достиг предельной скорости, они вышли из-под защиты шныровского поля. Близко скользили гиелы, но Яра знала, что они не успеют. Земля близко: берсеркам опасно разгоняться.

И тут появился этот берсерк. Яра не поняла, откуда он выскочил. Ловкий, с плоским, опушенным редкой бородкой лицом, он ударил сверху, как кошка. Это ж надо было так угадать ее скорость, чтобы не опередить и не отстать! Он несся на параллельных курсах, вжавшийся в спину гиелы, чтобы его не секло ветром. Их разделяло метров десять. Внимательные глазки впились в Яру. Будь земля чуть дальше, он бросил бы гиелу наперерез, а теперь не успеть...

Почуяв своего, змейка-браслет выползла из рукава и ослепительно сверкнула на солнце. Берсерк увидел Яру. Изогнувшись в седле, будто вовсе не имел позвоночника, он вскинул шнеппер и выпалил с десяти шагов...