Глава 33
Соня
Лицо Артёма искажается от отвращения; осуждать его за это я не имею права.
— Знал бы мой брат, какую змею он пригрел у себя на груди – все мы, — сквозь зубы шипит он, стараясь не повышать голоса, — ты бы не перешагнула порог этого дома.
— Я делаю это не ради себя, Артём, — начинаю я дрожащим голосом, но он лишь качает головой. Любые мои слова будут для него пустым звуком, все оправдания – потешной ложью.
— Мне все равно, ради кого ты это делаешь. Мой брат не заслуживает этого.
Я киваю в знак согласия, потому что это было действительно так: ни один человек такого не заслуживает. Тем более, Антон. Меня бьёт дрожь, и я не знаю, что мне делать. Рассказать им все, поддаться на уговоры и остаться здесь, предав маму, брата? Соврать о плохом самочувствии и уехать сейчас с братом, игнорировать остальных до самого отъезда? Придумать какую-нибудь байку и умолять Артёма молчать, соврав людям, которые так хорошо отнеслись ко мне и моему брату?
— Я не знаю и не хочу знать, что это было, — Артём награждает меня таким суровым взглядом, что хочется просто исчезнуть под ним прямо сейчас. — Но ты просто обязана рассказать об этом Антону. Иначе это сделаю я.
Он разворачивается и уходит с кухни, и я стою в ней, пока за мной не прибегает Стёпка. Не зная, что делать, я стараюсь играть счастливую сестричку и подружку чудом выжившего парня до конца нашей дружной посиделки. Артём даже не смотрит на меня, никто ничего не подозревает, но чёртова паранойя съедает меня даже тогда, когда мы ложимся спать. Все будто в тумане, и рассказать Антону обо всем, с самого начала, кажется мне таким же невозможным, как, например, хождение по воде. Я думаю об этом каждую гребаную секунду, все мои губы искусаны, но это меньшее – боже, это самая малость! – из того, что я заслуживаю.
***
По понятным причинам сна у меня нет ни в одном глазу. Нас с братом положили в гостевой комнате, и Стёпка вырубился за считанные минуты. Я же последующий час просто смотрела в потолок, накручивала себя до невозможного, и решительно не знала, что делать.
Примерно в три утра я решила собрать волю в кулак и наведаться к Антону. Идя по коридору так медленно, как это только возможно, я примерно около восьми раз подавляла в себе желание развернуться и направиться обратно в гостевую – такую маленькую и безопасную. Я ненавидела себя за то, что снова трусила и искала самый простой для себя способ, а именно – спрятаться, убежать от проблем. Даже если в эту чёртову комнату.
Коридор казался просто бесконечным. Кремовые обои с витьеватыми узорами будут приходить ко мне к кошмарах, я уверена. Все двери в этом доме были тёмными, видимо, из какого-то благородного дерева. Кое-где на стенах висели семейные фото Ветровых в таких же, как двери, тёмных рамках. Меня ело чувство вины перед этими людьми на фотографиях, поэтому я старалась не натыкаться на них взглядом. Где-то глубоко внутри моей потерянной душонки плотно засел червячок зависти: у моей семьи никогда не было столько искренних фотографий. Я хочу убедить себя, что будет. Обязательно у нас будут эти чёртовы фотки, и не один десяток. Но пока что в это верится, мягко скажем, с трудом.
Меня злит, что я постоянно сама же ковыряю свои старые раны, давлю на слабые места и сыплю соль на кровоточащие участки души. Это омерзительно, но я ничего не могу с собой поделать. Хотя одновременно со всем этим я все равно всегда надеюсь на лучшее. Даже если знаю, что шансов нет, и мои надежды до ужаса ложные.
Все эти размышления лишь позволяют мне тянуть время, а это – показатель слабости, нерешительности. Я не хочу быть такой и сейчас, когда моя жизнь, по сути, вот-вот перевернётся с ног на голову, и я оставлю людей, которых люблю. Мне нужно быть смелой хотя бы раз в жизни, а не просто убегать от проблем, спасая свою задницу.
Ужасно. Мне от самой себя тошно.
Я встряхиваю головой, заправляю прядь непослушных волос за ухо и открываю дверь в комнату Антона. Тут свежо, шторы разлетаются из-за порывов ветра: Ветров опять не закрыл окно. Я обхватываю себя руками, чувствуя, как по мне пронёсся табун мурашек. Черт возьми, как он может спать в таком холоде?
Мой взгляд падает на просторную кровать, где парень спит, небрежно прикрывшись одеялом. Во сне он кажется года на два младше: он выглядит умиротворенным и счастливым, черты будто стали не такими угловатыми и суровыми. Я любуюсь им, пока не замерзаю окончательно, а после ныряю к нему под одеяло. Если бы кто-то таким же образом нарушил моё личное пространство, я бы его убила, потому что, во-первых, я слишком люблю спать, а во-вторых, моя личная неприкосновенность – это отдельная тема. Хотя Антон давным-давно разрушил все эти защитные барьеры и довольствуется этим. Этот засранец просто обожает переворачивать жизни людей с ног на голову...
— Это жутко... Когда к тебе ночью кто-то ложится в кровать и молча разглядывает – это жутко.
Я хихикаю. — Прости, что нарушила твой покой. Не думала, что я такая страшная.
Я слышу усмешку Антона и прижимаюсь к нему, потому что так теплее. Ну, еще потому, что мне хочется ощущать его кожу на своей. Это необъяснимое чувство, будто ты просто знаешь, что твое место здесь, в именно его руках.
— Я ни в коем случае не хотел назвать тебя страшной. Всего лишь...жуткой.
Я сдавленно смеюсь и пихаю его в грудь; Антон обнимает меня крепче.
— Ты хочешь подраться со мной? Ну давай, нападай, — я буквально слышу его улыбку. — Это будет кровожадный бой.
— Не хочу ранить твое самолюбие, ведь мы оба знаем, что я выиграю.
Я довольно улыбаюсь его сонному лицу в темноте в тот момент, когда он резко переворачивается и всем телом ложится на меня. Он чертовски тяжелый, и я начинаю крихтеть под ним, извиваться, в перерывах тихо смеясь. Мне нравится, что несмотря на то, насколько в тяжелой ситуации мы оба окажемся, мы будем вести себя как дети. В то время, пока я пытаюсь выползти из-под него и сдавленно смеюсь, Антон же преспокойно всей своей тушей лежит на мне, делая вид, что храпит.
— Ты невыносимый, — вздыхаю я, оставив все попытки с ним бороться.
— Разве? Ты первая, кто мне это говорит, — деланно удивленным тоном отвечает Ветров.
— Просто я слишком хорошо тебя знаю. И с уверенностью могу сказать, что ты невыносимый. И тяжелый. Очень.
Мы оба смеёмся, и Антон приподнимается на локтях, чтобы облегчить мне ношу. Он, нависший надо мной, – картина, которая не особо помогает сосредоточиться на том, что сейчас я должна признаться ему, в какой заднице моя семья находится, и как я планирую сбежать вместе с мамой и братом для нашего же блага. Просто чудесно. Мы молчим; Антон все так же нависает надо мной, разглядывая меня в темноте. Я занимаюсь тем же. Родинку на ухе не видно, но я знаю, что она там есть; из родинок на плече можно составить целое созвездие. Меня пугает, что я помню его до мелочей. И его запах – боже, если бы выпускался такой парфюм, я бы им задохнулась. Я хочу раствориться в нем. Я хочу быть настолько близко, насколько это возможно.
— Поцелуй меня, — неожиданно для самой себя выдавливаю эту просьбу и хочу ударить себя по лицу за этот идиотизм, — пожалуйста.
Дважды повторять не пришлось: его губы нашли мои, и мы целовались медленно, но отчаянно, будто прощались или наоборот, увиделись после долгой разлуги и не могли насытиться друг другом. Мне нравилось, что он упивается мной, что я вызываю в нем столько эмоций, сколько словами не передать. Я чувствовала эту химию, и она была взаимна, я знаю. Мы целовались долго, мои щеки пылали. Я бродила руками по его шее, плечам, запускала пальцы в волосы. Как бы ни был он близко, мне было этого мало. Он отстранился, заправляя пряди за уши, после поцеловал подбородок, шею, ключицы. Моя пижама мне мешала, и я попыталась снять футболку, но без его помощи у меня это не вышло. Он шарил руками по моему телу, и его прикосновения были такими трепетными, что вызывали мурашки. Я видела, как в темноте горели его глаза, слышала, как тяжело он дышал. Его губы сомкнулись вокруг моего соска, и я прерывисто вздохнула.
— Все нормально? — обеспокоенно спрашивает Антон. — Если ты не хочешь...
Я тяну его к себе и целую так, как и не думала, что буду целовать кого-то. Я хотела, чтобы он понял, что я не боюсь его, что я не хочу, чтобы он останавливался. Я хочу быть с ним – целиком и полностью, пока могу это сделать. Но то, что он так трепетен и внимателен по отношению ко мне, буквально разбило мне сердце. Снова.
Его руки ласкают меня везде. Внизу живота стянулся тугой узел, меня бросало в жар, несмотря на сквозняк в комнате.
— Надо окно закрыть, — говорю ему я, прекращая поцелуй. — Нас продует.
Я уже почти встала с кровати сама, как меня перехватила пара сильных рук:
— Я сам в состоянии закрыть окно.
Я смущенно улыбаюсь и ложусь обратно под одеяло, стараясь быстрее прикрыть оголенные участки тела.
— Ты слишком красивая, чтобы прятать это, — шепчет Антон, возвращаясь к кровати. Он в одних боксерах – или эти странные мужские трусы называются по-другому? – и это чертовски горячо. Я смущаюсь от его слов еще больше, но убираю одеяло в сторону. — Так лучше.
Я слышу по его голосу, что он улыбается. Он счастлив – я это чувствую. И я тоже, прямо сейчас, с ним. Но уже совсем скоро меня здесь не будет, а Антон начнет считать меня последней стервой или даже шлюхой. Я не могу это допустить.
— Я не готова, — резко выдаю я, когда его руки ласкают мое тело. — Пожалуйста, Антон...
Я отталкиваю его от себя. Мне становится ужасно душно, руки трясутся, в горле – кирпич, а не ком. Черт подери, я сильнее этого. Я сильнее этих чувств, потому что они способны только разрушить твою жизнь, и ничего больше. Я не хочу той же судьбы, что и у мамы. Я не хочу вечно зависеть от мужчины и докатиться до такого, что моей дочери придется выстраивать целый план побега от моего мужа-тирана. Я не хочу сидеть на таблетках и делать вид, что я не замечаю, в каком аду живут мои дети. Я не позволю кому-то давить на мои слабости, не позволю какому-то парню угробить мне жизнь.
Но Антон не виноват в том, что он просто оказался не в то время и не в том месте. И не с той девушкой. Он заслуживает правды, но я не могу ему ее предоставить.
— Что случилось?
Он обеспокоенно всматривается в темноту, и мне хочется прильнуть к нему. Но я ничего не делаю. Ну, точнее, не делаю ничего из того, чего бы мне хотелось на самом деле. Я отодвигаюсь от него, шарю по кровати руками в поисках футболки, торопливо надеваю ее и выскакиваю с кровати.
В висках стучит. Признайся ему. Признайся. Признайся.
— Я хотела, чтоб мой первый раз был по любви. Но я не люблю тебя, Антон. Не вини себя ни в чем, пожалуйста.
Я разворачиваюсь и ухожу из его комнаты. Жду, пока он сделает хоть что-то, остановит или, черт, хотя бы крикнет, что я сука. Но ничего.
Он так сильно ненавидит себя, что проще поверит в то, что его не любят.
Но это ложь. Наглая ложь. Именно в тот момент, когда я все потеряла, я поняла, как сильно люблю его.