Второй шанс

Соня

Несмотря на все свои попытки держаться на расстоянии от всех присутствующих и сидеть ниже травы, тише воды, спустя полтора часа уже будто стала частью этой семьи. После того, как было уничтожено половина из всего приготовленного, Ирина помчалась за семейными альбомами. Фотографий Артёма до подросткового возраста там кот наплакал – у старшего из братьев какая-то своя тёмная история. Но фотокарточек Антона с родителями просто невообразимое количество. Ирина показывала нам каждую, рассказывала, сколько кому там лет и где она была сделана; она была так увлечена этим, что сложно было не заразиться её энтузиазмом.

Я смотрела на маленькую копию парня, который сидел через три стула от меня, смеялась с историй его матери и мельком смотрела на его радостную улыбку. Я понимаю, почему он держал от меня в секрете все свои дела с теми людьми. Я понимаю, что таким образом он хотел и сберечь меня саму, и мои нервы. Но я намного сильнее, чем он думает. Я могла бы оказать поддержку, я могла бы помочь ему справиться с этим. Черт, да, я бы не позволяла ему ввязаться во все это или бы пыталась, по крайней мере. Но мы могли бы это пережить – вместе. Неужели он не понимает, насколько он мне дорог? Или не хочет этого понимать?

Я счастлива видеть его, но я хочу, чтобы он никогда не появлялся в поле моего зрения; я люблю его улыбку и умение вечно попадать в передряги, но жду с нетерпением, пока этот кретин научится жить спокойно; я хочу быть с ним, я хочу доказать ему, всё в этом мире можно решить вместе. Но какой в этом толк, если скоро я сама убегу от него? Нужно ли делать сейчас хоть что-то? Или просто уехать, оставив все так, как есть? Не коснуться его больше и не сказать всё то, что больше не могу – да и не хочу – держать в себе. Я хочу залезть к нему в голову, понять, чем он думал, когда утаивал от меня все это, и как следует навалять ему. Господи, как во мне противоречий сейчас, но я так не хочу уезжать от всей этой шумной братии.

Боль саднит в груди, пульсируя, разъедая все живое. Я вспоминаю голос мамы в наш последний разговор – измученный, безразличный, но тёплый; смотрю на брата: он болтает ногами, сидя на высоком стуле, смеётся с историй про Антона и, стесняясь, просит наложить ему ещё того салата. Прежде, чем я дотягиваюсь до него, салат перехватывает Антон; он улыбается Стёпке, и я отмечаю, какими дружны и они стали. Я сажусь обратно на стул и смотрю на все отсутствующим взглядом. Все в порядке, просто я слишком себя накручиваю.

Стёпка пинает меня под столом, пока ест «мимозу». М-да уж, Антон ему со всей добротой душевной навалил этого салата столько, что сам вряд ли бы съел. А Стёпка съест, помяните моё слово.

— Ты чё такая кислая? — вполголоса интересуется брат с набитым ртом. — Сидишь, грустная какая-то...

— Тебе кажется.

Я улыбаюсь и наливаю себе ещё компота из хрустального графина. Не хочу, чтобы брат видел, что я выпиваю, хоть и немного, хотя все остальные потягивают за столом напитки явно крепче. Я хочу быть для брата примером, но что в итоге? Убегаю от проблем вместе с ним и матерью, боюсь его отца, да и по моей вине утонул маленький ребёнок. Шик-блеск, просто пример для подражания, нет слов.

Да черт, почему я думаю об этом прямо сейчас? Почему вместо того, чтобы наслаждаться этим моментом, я уже думаю, с каким дерьмом нам нужно будет справиться в будущем? Да и вспоминаю черт пойми что. Глупая, глупая Соня.

— О, это Ялта. 2013-ый, по-моему. Обожаю эту фотографию, Тошенька там такой загорелый! И счастливый... — Ирина показывает всем фотографию, в глазах её собрались слезы. Антон уже хотел было встать из-за стола и убрать альбом, чтобы мама так не нервничала, но та лишь покачала головой. — Это просто слезы счастья. Вы у меня с Артёмом такие большие, такие крепкие. Вон, невесты уже...

Она смотрит на нас с Кирой. Кира смущённо улыбается и выглядит такой красивой в этот момент, смотря на Артёма со стеснением и нежностью. Черт, они оба такие милые. Я нахожу в себе силы поднять глаза на Антона, а тот улыбается одними уголками губ, изучая меня взглядом, будто видит впервые. Я краснею и отворачиваюсь; Стёпка смеётся.

Весь оставшийся вечер прошёл в уютной и семейной обстановке. Когда все были сыты (а некоторые и чуть пьяны), все принялись убирать со стола. Так странно наблюдать за тем, как домашние обязанности выполняют все члены семьи, а не один, выбранный козлом отпущения, как это бывало дома у нас.

После того, как основная часть работы была выполнена, взрослые уехали к какому-то общему другу, хотя мама Киры была категорически против. Кажется, этот мужчина был её первой любовью или что-то вроде того, и он до сих пор ждёт её. Все это, безусловно, мило, но я имею примерное представление о том, какой её бывший муж козёл, поэтому понимаю, что ей нужен отдых после такого беспорядка. В любом случае, они все равно все к нему поехали, а братья, Кира, Стёпка и я остались тут.

Мы же с Кирой принялись хлопотать на кухне, а именно – вымывать грязную посуду, убирать продукты и остатки блюд в холодильник и прочее. Кира, рассказывая мне о зиме в родном Новосибирске, помогала загружать посуду в посудомоечную машину. Ну или, по крайней мере, пыталась помочь, так как я всеми силами настаивала на своей самостоятельности, но её рассказы действительно скрашивали не особо интересный процесс. Я представить себе не могла, каково это, когда за окном - 30, и даже в мае может выпасть снег.

— Соседка постоянно рассказывает про своего первого мужа, который замёрз на остановке и умер, — чуть морща нос, улыбается Кира. — Но мне кажется, что этот бедный мужичок специально в - 40 едва ли не ночевал на остановке, потому что эта карга просто невыносима. После этого бедняги у неё было ещё три или даже четыре мужа, но все сбегали. Знаешь, я их прекрасно понимаю...

Я хмыкаю, нажимая на кнопки, расположенные на панели машины, и слышу шаги в дверном проёме кухни. Поворачиваю голову и вижу там Антона; желудок сводит, и я сжимаю зубы. Не знаю, к чему такая реакция, но мне так больно на него смотреть, просто словами не передать.

— Вам помочь, золушки? — шутливо интересуется он. Я вспоминаю, как мы с ним собачились в самом начале нашего общения, и даже представить не могли, что дальше проекта по психологии будет хотя бы что-то.

— Нет, — спокойно отвечаю я, пока Кира с растерянным видом изучает кухонный гарнитур. Я пожимаю плечами, убирая специи на предназначенную для этого полку. — Мы справляемся сами.

— Господи, почему ты никогда не принимаешь помощь? — Это было не в упрёк, но я все равно завелась на пустом месте и начала с ещё более яростным видом расставлять сушеный укроп, какие-то приправы для плова и базилик на эту чёртову полку. — Эти травы ведьминские вообще не там стоять должны.

— Знаете, ребята, я думаю, вы справитесь без меня, — Кира ретировалась с поля битвы, как только запахло жареным. И правильно сделала.

Я убираю все эти баночки с надписями с полки на столешницу и поворачиваюсь к Антону. — Хорошо, где они должны стоять?

Он тяжело вздыхает и проводит рукой по волосам. Нервно переминаясь с ноги на ногу, он все-таки решается подойти ко мне ближе, даже не боясь того, что эта стеклянная банка с «ведьминской травой» прилетит ему в бубен.

Я не психованная истеричка, и я почти не обижена на него, я просто зла и растеряна и не знаю, что нам делать.

— Просто оставь их, Сонь. Я уберу все сам. — Он подходит так близко, что, вытянув руку, я смогу коснуться его. Я стараюсь сохранять безмятежность, но кровь стучит в висках. Ненавижу, что становлюсь такой уязвимой, тем более, скоро всему придёт конец. — Тебе необязательно справляться со всем одной.

Эти слова выбивают меня из колеи. Он будто знает больше, чем я хотела бы, будто знает, что я запланировала. Нервно проводя по волосам, решаю, что лучшая защита – это нападение.

— Тебе тоже было бы неплохо запомнить это, Антон. Но вместо этого ты всегда делаешь все по-своему, скрываешь от меня то, от чего зависит твоя жизнь – без преувеличений! И ты думаешь, что меня это не касается? Думаешь, что справишься со всем этим в одиночку, как обычно?

— Всё разрешилось, — протестует он. Мы почти кричим друг на друга, но мне плевать. — Если бы не ты и твой отец, мы бы тоже обязательно что-то придумали, но не так быстро. Я просто не понимаю, что тобою двигало в тот момент? Чем ты думала? Если бы ты пострадала, чтобы я делал? Соня, черт, это не игрушки!

— Вот именно! — я ударяю ладонью по столешнице, пребывая в полном отчаянии и недоумении. Неужели он не понимает? — Вот именно, что это не игрушки! Ты вообще думал, что я бы делала, если бы с тобой что-то случилось?! Я бы даже не узнала истинных причин, Антон! Ты привык все делать в одиночку, но есть люди, которым ты дорог; так что, будь добр, береги себя хотя бы для них.

Я перевожу дух и начинаю нарезать по просторной кухне круги. За окном уже давно стемнело, и лишь свет люстры падает на его чертовски правильные черты лица. Желваки на нем ходят ходуном из-за злости и раздражения, но мне снова плевать. Ну, то есть, мне не плевать на то, что он чувствует, но осознание того, что он даже не понимает, насколько он важен своим близким и каким ужасным было решением умолчать обо всем, меня вымораживает.

— Антон, черт тебя дери, ты серьёзно не понимаешь? Не понимаешь, насколько ты важен? Своей семье и близким? Ты издеваешься или действительно не догоняешь?

— Я все прекрасно понимаю, но другого выхода не было, — я хочу просто завыть от его упрямства, но сразу себя одергиваю: мы мыслим в одинаковом ключе. Жертвуем собой и своими чувствами, чтобы облегчить жизнь своим близким. — Я просто хотел защитить вас всех. Всё не всегда идёт так, как надо, Сонь, но клянусь: ты – последний человек, которого я хотел впутывать во все это.

Он идёт мне навстречу, и я перестаю метаться с место на место. Мой пыл немного поутихает, потому что я понимаю, что на его месте поступила бы точно так же.

А ведь так скоро и будет.

Я не выдерживаю и всхлипываю. Ненавижу плакать при людях, даже при маме или при Стёпке, но все сваливается в одну кучу, и я не знаю, что с этим делать. Точнее, знаю, но такой исход даже представить трудно.

Антон тяжело вздыхает и обхватывает меня руками, прижимая к своему теплому телу. Я скучала по нему, но у меня язык не поворачивается сообщить ему об этом: для меня слишком непривычно говорить о чувствах. Но с ним мне так спокойно и уютно, будто я снова оказалась дома, которого у меня давно уже нет.

Я поднимаю глаза к потолку, пока он шепчет мне что-то в знак поддержки. В висках стучит настолько сильно, что я даже не различаю, что он говорит. Хочу сказать ему все, что чувствую, но представляю, как после моего позорного бегства он будет ненавидеть меня и считать все эти слова ложью. Может быть, так оно и есть: я чувствую все как-то неправильно, по-своему. Но я люблю его настолько, насколько умею.

— Береги себя, пожалуйста, — чуть успокоившись хриплю я и прижимаюсь к нему ещё сильнее. Я чувствую знакомый запах и то, как быстро бьётся его сердце. — Я знаю, почему ты поступил так, но ты слишком дорог мне – всем нам. Антон, я...

— Я знаю, — он целует меня в висок, скулу, челюсть, в уголок губ. — Я знаю, Сонь. И я тоже люблю тебя.

Я хочу, чтобы он этого не говорил, потому что я этого не заслуживаю. Я кладу руки ему на шею и целую его долго, отчаянно, чувствую вкус своих слез у него на губах, и то, как он отвечает мне на поцелуй, выдаёт его тревогу и печаль за наше общее будущее.

Знал бы он, что его нет.

***

Спустя пару часов Артём, Антон и Кира стараются уговорить нас со Стёпкой остаться у них ночевать, но мы с братом непоколебимы, хотя сейчас уже около полуночи. Но мелкий засранец решил перейти на вражескую сторону, после того, как Артём сказал, что в этом доме есть приставка, и теперь с остальными едва ли не обещает привязать меня к стулу, дабы мы заночевали у Ветровых.

— Ты предатель, — бурчу я, но понимаю, что пререкаться дальше бесполезно. Единственная причина, по которой я хочу уехать домой, – это моё желание никого не обременять и не быть ни для кого обузой вместе с братом. Но, видимо, ребята искренне будут рады, если мы останемся. — Но у тебя есть всего полчаса, чтобы поиграть.

Он хитро улыбается и целует меня в щеку. — Полтора часа, ты хотела сказать.

— Не-а, — я пожимаю плечами под смешки парней. — Я хотела сказать, что тебе осталось на игры ровно двадцать минут.

— Час и двадцать минут? Ну пожалуйста, — он так жалобно протягивает свое «пожалуйста», что в переходе бы обязательно собрал денег больше всех остальных попрошаек.

— У тебя час, актеришка.

Он радостно смеётся и сразу бежит к Артёму. В следующую минуту бедного парня уже волокут по лестнице в его же комнату, чтобы тот настроил приставку и включил какие-нибудь очередные стрелялки.

— Артём был бы отличным отцом, — выдаёт Антон и подсаживается ко мне ближе, закинув руку мне на плечи. Перед Стёпкой он не такой смелый.

— Он сам ещё ребёнок, — фыркает Кира и перелистывает каналы один за другим. — Но детей он действительно любит.

Последующие двадцать минут мы обсуждаем наилучший возраст для создания семьи и детей. Самый абсурдный разговор, какой только можно представить между тремя, по сути, подростками. Пока не возвращается Артём, мы активно дискутируем по этому поводу, хотя я прекрасно знаю: семьи у меня никогда не будет.

Очередную беседу ни о чем прерывает звонок моего мобильного. Достав его из кармана джинс, я стараюсь скрыть удивление: звонит мама. Час достаточно поздний, и я понимаю, что разговор простым «привет, как дела?» не обойдётся. Извиняюсь перед ребятами и иду на кухню, надеясь, что меня не услышат.

— Как там моё солнышко? — ее голос более живой и искренний, поэтому я улыбаюсь, надеясь, что скоро мы обе насовсем позабудем про её увлечения разными препаратами. — Не спите ещё?

— Всё хорошо. Мы со Стёпкой были на ужине у наших друзей и остались тут ночевать: время позднее как-никак.

— Вы у тех братьев, да? Ну, один из мальчиков тебе нравится ещё...

— Да-да, у них, — я заливаюсь краской, будто мама стоит прямо передо мной и спрашивает, предохраняемся ли мы. — Стёпка узнал о наличии приставки, и все шансы утащить его домой испарились.

Мама хихикает, как ученица средней школы. — Это на него похоже.

После нескольких минут болтовни ни о чем, мама энергично переходит к делу и засыпает меня распросами о переезде. Я всматриваюсь в ночную темень через окно, кусая губы.

— Ты уже все распланировала? Что ты будешь делать с правами?

— Одна за рулём ты далеко не уедешь, — начинаю я, заведомо зная, что мама эту затею не одобрит. — Поэтому я рассказала об этом отцу и попросила намутить мне права... Как-то так.

После нескольких «это незаконно!» и «ты вообще чем думаешь?!» мама успокаивается и извиняется, понимая, что все это – ради общего дела. Водить меня учил никто иной, как Олег, а зная его методы обучения, могу с уверенностью заявить, что вожу я прилично.

— Вопрос с деньгами тоже решён, мам. Сначала поможет отец, а после продадим машину на какой-нибудь крупной барахолке; тысяч четыреста выручим с олеговской тачки, этого более чем хватит. А потом на поезде или ещё как. — Она сомневается, что все пройдёт так шито-крыто, как я её уверяю, но на любое её сомнение я могу найти довод. Всё распланировано лучше, чем она думает. — Документы из школы тоже скоро заберу, не переживай, мам. Мы уедем, и все будет в порядке...

Я оборачиваюсь к двери, ведущей на кухню, и сердце моё уходит в пятки.

В дверном проёме стоит Артём, и по его виду я понимаю, что он услышал то, что слышать не должен был.