Глава 31
Она просит:
«Расскажи мне о любви!»
Не хочу обрекать тебя на муки,
Поэтому молчу.
Грязь – Расскажи мне о любви
***
Тик-так. Тик-так. Тик-так. Часы с маятником каждую секунду пытаются разрушить тишину, но она такая плотная, вязкая, тяжёлая, что даже мерное тиканье часов в ней растворяется.
Я сижу на диване, дёргаю левой ногой; маме не нравится, когда я так делаю. Ей не нравится, когда я дергаюсь, будто я больная. Но, на самом деле, она не со зла возмущается: ей просто не хочется видеть, как сильно на меня повлиял отец, его поступки, её поступки. Но сейчас я решительно могу заявить, что я в порядке. Я не разрушена на части, я не притворяюсь сильной. Все так и есть.
На самом деле, все сейчас очень даже неплохо. Только Антон вляпался опять по самые не хочу, но это вроде как разрешилось, а ещё... А больше я ничего не знаю. Единственный мой источник информации перестал мне её поставлять, мягко намекнув, что мой девичий ум не способен на переваривание всего происходящего. И он чертовски заблуждается. Поэтому я приехала именно в то время, когда и Артём, и Антон, и его Соня находились в огромной беспросветной заднице.
Насколько я понимаю, все разрешилось. Всех из того сборища Могилы повязали, а его самого посадили на домашний арест, нацепив браслет на ногу, где он будет находиться до окончания судебного разбирательства. Нас этот факт удивил, мягко скажем, сильно: Могила обладает такими связями и возможностями, и до недавних пор все ему сходило с рук.
Но все меняется.
Остальных подробностей я не знаю. Знаю только, что Соня должна прийти к нам на ужин примерно через час или около того. Она все ещё злится на Антона за всю ту ложь, которой он её кормил, но если она согласилась прийти, значит не все потеряно.
Я выхожу из комнаты Артёма, бросив взгляд на синие стены и рисунки, в беспорядки лежащие на столе. Все так, как обычно. Так, как должно быть. Я улыбаюсь воспоминаниям, появившимся в моей голове, и выключаю свет. Спускаюсь вниз, откуда доносится запах чего-то до ужаса вкусного. Ирина стоит в фартуке, дорезая помидоры в салат. Все её движения идеальны, аккуратны, просчитаны наперёд. Её спина всегда прямая, глаза всегда блестят, и жизненная энергия из этой женщины бьёт ключом.
— Кира, я думала, ты там заблудилась! — восклицает она. — Я ничего не успеваю! Вот засранцы, как только про готовку заговорила, у всех мужиков в этом доме сразу дела появились...
Я улыбаюсь её милому ворчанию, надеваю фартук и принимаюсь помогать по кухне.
Слышится звук открывающейся двери, приглушенные голоса братьев и Ветрова-старшего. Я скучала по этой обстановке. Скучала по этому безумному дому, который ходит ходуном от жителей и гостей в нем. Все это кажется таким знакомым, таким правильным, что у меня защемило где-то в груди.
— Мама обещала приехать, — выпаливаю я Ирине. — Это должен был быть сюрприз, но...
Ирина радостно визжит и бросается мне на шею. У них с моей матерью дружба, которая прошла и огонь, и воду, и медные трубы. Мама выросла здесь, они учились с Ириной в одной школе, но несчастный брак с моим отцом заставил их расстаться.
Но ничего не бывает просто так. Всё встаёт на свои места, все возвращаются домой. Или находят его, как я.
***
Соня
Дом Ветровых шумный, но уютный. Мне он всегда казался настолько огромным, что мог вместить в себя с сотню людей, но когда здесь собралась вся их семья, Кира со своей мамой и я со Степкой, создавалось ощущение, будто здесь и яблоку упасть негде. Пока в гостиной мужчины обсуждали хоккей и двигали стол и стулья, чтобы весь народ мог уместиться, все женщины порхали на кухне. Ирина суетилась с уткой, стоящей в духовом шкафу, Кира с матерью украшали тарелки с закусками, что-то бурно обсуждая, а я резала салат – ещё один. Блюд тут чёртова туча, целую роту солдат накормить можно, но я была уверена, что за сегодняшний ужин мы уничтожим большую часть приготовленного.
Несмотря на то что все приняли меня до подозрительного дружелюбно, я держала дистанцию. По крайней мере, старалась. Во-первых, я чувствовала себя неловко: притащила с собой брата (кому нужна такая обуза в виде ребёнка, у которого шило в заднице?), и после того, что случилось на складе, я Антона не видела. Мне просто сказали, что с ним все более, чем в порядке, и на этом все. Я большего и не хотела. Нет, черт возьми, хотела, и именно поэтому я здесь. Это как раз-таки вторая причина моего обособления: я настолько подавлена всем происходящим и враньем Антона, вообще всеми его поступками, что не собираюсь слишком близко контактировать с кем-либо. Так проще держать в себе.
— Ты, чёртов засранец, стой! Кому говорю, стой! — Стёпка вбегает в кухню на такой скорости, как ни разу в жизни наверняка не бегал. Он смеётся, налетает на маленький круглый столик с резными ножками, стоящий в середине кухне, – как раз за ним я и резала салат.
С диким криком, но так же смеясь, за нем вбегает Антон. Все в нем знакомо до боли: волосы в полном беспорядке, глаза непонятного цвета из-за солнечных лучей, заливающих всю кухню и его лицо в том числе. Он смазливый; мне такие никогда не нравились. А что сейчас? Я с его матерью готовлю обед – семейный! – на одной кухне, он играет с моим братом и делает его до невозможного счастливым, а ещё он чуть не умер, когда вернулся за мной на этот чёртов склад. И именно он нашёл меня в той машине, а после всего того, что произошло, передал меня в руки отцу. Он звонил, писал и просил объясниться, но я не отвечала: так проще было бы уехать. Оставить его – оставить их всех.
Эту сумасшедшую, но до невозможного дружную и прекрасную семью, моих друзей, с которыми я пережила все, что вообще можно. Но я должна это сделать – я должна матери, должна брату. Чтобы он мог всю жизнь смеяться так, как смеётся сейчас.