Второй шанс

Соня

The XX – Together

Пара десятков секунд, и все вокруг перевернулось с ног на голову.

Ещё минуту назад я сидела в машине, тесно вжавшись в пассажирское сидение отцовского автомобиля. Я знала, что назревает нечто ужасное, но не могла видеть всего эпицентра событий: наша машина стояла едва ли не последней в этой ужасной цепи из различного транспорта, включавшей в себя мотоциклы и потрепанные жизнью УАЗы. И все эти средства передвижения принадлежали папиным приятелям, которых он собрал за считанные минуты. Он просто сделал пару звонков, – и вот результат.

Честно, я не могла понять, почему отец так рьяно принялся помогать мне. Не то, что бы я не была ему благодарна, – отнюдь. Но мы столько времени прожили по разные стороны баррикад, что, обращаясь к нему за помощью, я, по сути дела, на нее и не рассчитывала вовсе.

Так или иначе, все эти люди находились здесь. И я находилась здесь. А где-то там, в глубине всей этой заварухи, – Егор с Антоном и, возможно, его брат. Если бы хоть неделей раньше мне сказали, что я попрошу у отца помощи, и он притащит свору своих приятелей, выглядивших так, будто машина времени все-таки существует, и они прибыли прямиком из 90-ых, чтобы помочь моему папе в борьбе с какими-то наркобаронами, с которыми по тем или иным причинам работали мой возлюбленный и мой лучший друг, я бы рассмеялась им всем в лицо. Да это даже звучало слишком глупо и запутанно, чтобы быть правдой. В любом случае, мы все находились здесь, и ни один из нас точно не мог знать, чем все это действо обернётся.

Тревога тугим узлом затянулась у меня в груди. Когда отец вышел из машины и приказал не высовываться, все стало ещё хуже. Я просто сидела, вытирая потные от волнения ладони о ткань джинсы, и кусала губы. Бездействие невыносимо.

Точно так же, как и невыносима неизвестность. Я молилась, чтобы Антон и Егор были в порядке, хотя не особо верила во все эти божественные силы. Но, как говорится, в падающем самолёте атеистов нет.

Я не могла ничего видеть, и лишь обрывки ожесточённых споров и угроз доносились до меня. Через пару часов должно было светать. И самое ужасное, что я не могла знать точно, кто встретит сегодняшний рассвет и при каких обстоятельствах. Я так сильно не хотела терять близких мне людей, но единственное, о чем я могла думать, так это о том, насколько они молоды и прекрасны, чтобы умирать. Но ведь смерть не имеет закономерностей. И пощады.

Именно поэтому находиться в в машине прямо сейчас было просто ужасающе больно и тяжело.

Я вздохнула и закрыла лицо руками, отмечая, насколько сильно у меня все-таки трясутся руки. Мне так страшно за отца и ребят, господи, так страшно, как не бывало ещё никогда.

Они не могут оставить своих близких. Они не могут оставить меня.

Тишина, такая тягучая, словно патока, разрывается на куски. Через лобовое зеркало я видела, как подъехали несколько машин спецслужб, и люди оттуда выпрыгивали бесконечным потоком. Видела оружие у них в руках и лишь надеялась, что ни одна из этих чёртовых пуль не пройдёт через людей, ни в чем не виноватых. Когда чётко были слышны череды выстрелов, я закрыла уши руками и закричала. Это невыносимо. Господи, лишь бы не они, лишь бы не они.

Казалось, стрельба не закончится никогда. Там мой отец, все его приятели, и каждого из них ждут дома. И Егора, и Антона, и Артёма тоже ждут дома. Столько жизней могут сломаться прямо здесь и сейчас, и я кричала от осознания этой несправедливости, и слезы омывали мои щеки, пока я задыхалась.

Я думала, что эти выстрелы не закончатся никогда. Они были такие громкие и безжалостные, и я будто видела, как горячий свинец врезается в плоть. Мне казалось, что ничего страшнее и быть не может.

Как же я ошибалась.

Выстрелы сменились взрывами. Хлопок – и стекла автомобилей рассыпались сверкающим дождём. Таким быстрым и ужасно острым; я прочувствовала остроту этих осколков на своей коже. Я скатилась с кресла на пол, чувствуя, как что-то тёплое покрывает мои ладони, шею, затылок, спину. Мне плевать, что это было. Больше всего на свете я хотела, чтобы этот Ад закончился, и мы все выбрались оттуда живыми. С каждым взрывом моя истерика усиливалась. Горло ужасно драло, и дышать становилось все труднее с каждой секундой, но я все равно кричала, как в последний раз. Может, это и действительно был последний раз. Наш. Мой.

Я кричала и не видела ничего из-за слез. Взрывы, как раскаты какого-то аномального грома, гремели каждый раз с новой силой. Их было три, но ощущение, будто подорвали всю Землю, и все, что осталось от планеты, – это месиво из человеческой крови и обломков. Я кричала, не отнимая рук от ушей. Каждый взрыв ощущался у меня в груди вибрацией, и каждый раз мне казалось, что на меня вновь и вновь осыпаются стекла.

Я очень хотела увидеть маму, Стёпку. Хотелось сказать им, как сильно я их люблю. Я цеплялась за образ матери и брата, чувствуя, что в груди воздуха совсем не осталось.

Четвёртый взрыв я уже не слышала, лишь ощущала эту вибрацию у себя в груди. Осколочный дождь, казалось, вновь окрапил мою спину. А ещё мне казалось, что я медленно засыпаю.

Помню, как я проваливалась в сон, когда моя голова лежала у мамы на коленях. Она гладила меня по волосам, рассказывала про то, какой непоседой я была в самом раннем детстве, и в те моменты я думала, что ни за что не усну, а буду просто лежать и слушать бархатистый мамин голос. Но я все равно всегда засыпала.

Мамины глаза маячили у меня в сознании, пока я не закрыла свои.

***

Через пару секунд
Ты проснёшься прямо в аду.
Ты поймёшь, что боль не берёт
И ты всё снова перешагнул.

Всего лишь через пару секунд
Ты проснёшься в пьяном бреду.
Ты пойдешь куда-то вперёд,
Надеясь, что тебя не найдут.

Markul – Отрицание

Антон

Даже когда дуло его пистолета направлено на человека, этот мудак не прочь поболтать по телефону.

Кто-то с другой стороны провода втирал этому Бульдогу что-то очень эмоциональное, и лицо у парня, направлявшего на меня ствол, заметно вытянулось.

— Спецназ? — спросил он у своего собеседника, и голос парня надломился. После он выругался – грязно и злостно, – но я чувствовал, насколько ему страшно. Пока дуло пистолета дрожало у моего виска, я улыбался. Радовался своему триумфу.

Когда человек боится, он уязвим настолько, что его даже жалко. Но не мне. И не сейчас.

Я про себя считаю до трех, прямо как считал этот ублюдок пару десятков секунд назад. На счёт «три» я перехватываю его руку, в которой теперь уже испуганный мальчишка держал пистолет. Поднимаю её, и выбиваю оружие из обессиленных пальцев. Слышу, как его телефон падает на пол салона, и бью его в челюсть. Он даже не брыкается: слишком испуган и потрясён, чтобы хоть как-то сопротивляться. Я бью его ещё раз и ещё, и могу с уверенностью сказать, что не особо удобно бить кого-то через коробку передач. Он вытягивает ногу и бьёт меня ботинком по плечу, и настолько злит меня этим, что я бью его головой о приборную панель. Открываю дверь с его стороны и выталкиваю уже обмякшее тело прямо на размытую дождём дорогу. Я не он. Я не стал бы стрелять.

Разворачиваюсь и несусь обратно в сторону базы. Пёс вряд ли бы стал разговаривать с кем-то в такой ситуации, если бы его собеседник не был его начальником или даже самим Могилой. Если он говорил что-то про спецназ и выглядел ужасно испуганным, то, получается, на базе сейчас творится нечто, сравнимое исключительно с адом.

Иисусе, как же я надеюсь, что все прихвостни Могилы попадут за решётку, а саму эту сволочь грохнут где-нибудь на обочине, как дворнягу.

Я достаю телефон, который поставил на беззвучный режим в случае чего, и, не выпуская из виду дорогу, просматриваю входящие.

Чертова туча звонков от Егора, который, как оказалось, тоже ввязался во всю эту грязь и не по своей воле. И ещё больше сообщений от него.

Открываю диалог с ним и сразу вижу сообщение, от которого пеленой застилает глаза:

«Соня здесь»