Глава 29
Антон
Daughter – Run
Я был таким же ребёнком, как и все остальные: пакостничал, получал за это люлей и не хотел идти в детский сад ранним утром. В одном из шкафчиков, расположенных в нашей группе, всегда лежала куча игрушек с дефектами. С ними никто не играл. Это просто была кучка брошенных из-за недостающих деталей игрушек, и дети всегда выбирали себе что-то целое, и это было логично: кому бы захочется играть с «калеками»? Затем ломали, после – выбрасывали в эту кучу. И так по кругу. Воспитатели не убирали эту груду мусора, надеялись, что когда-нибудь у них дойдут руки разобрать всю эту свалку и то, что ещё можно спасти, починить, а остальное – в мусорку.
И прямо сейчас я чувствовал себя игрушкой из этой кучи. Одной из многих, у которой что-то пошло не так уже давно; что-то с треском отвалилось от меня, а я даже не заметил, как это произошло. Но вот он я – в куче дерьма с такими же дефектными, как и я сам. У каждого из нас что-то отломано, но всем плевать. С нами если и играются, то мы быстро надоедаем, потому что где-то есть красивее, целее. Выбрасывают в дальний угол маленького выкрашенного в салатовый шкафчика и убегают, смеясь, навстречу чему-то новому. Чему-то целому, чему-то, что не требует починки. Мы все – маленький цирк уродов. Наша тут встреча – парад поломанных печальных игрушек. Наш марш неровный, никто не попадает в ритм; фейерверк не получился, и в небе лишь дважды что-то вспыхнуло блекло-красным. А после – дым. Но, как оказалось, это был слезоточивый газ. В маленьком цирке уродов даже фейерверк вышел так себе.
Прямо сейчас я хочу вернуться в тот момент, когда все пошло под откос. Когда именно это произошло? Когда я попробовал наркотики или когда решил, что счастлив благодаря им? Ну, даже если я и найду причину, почему нахожусь здесь, то какая теперь разница? Поздно что-то исправлять, чему-то учиться, пытаться жить дальше. Поздно, потому что прямо сейчас я сижу в чужой потрепанной машине на перебитых номерах; скорее всего, она угнанная кем-то из шестерок Могилы. Нужно прилагать немалые усилия, чтобы повернуть руль в кожаном повидавшем виды чехле – настоящая баранка. Дождь барабанит по лобовому стеклу, дворники работают, мягко скажем, так себе. В какой-то книге про мафию, когда мне было лет тринадцать, я читал про посвящение в банду с каким-то грозным и звучным названием и думал как же это круто. Главного героя там избивали, пока толпа считала до десяти, а бедный парень не имел права отвечать ни на один из ударов. Таким образом, все проверяли его готовность к полному и безропотному подчинению. Все было описано до мельчайших деталей: все его раны, боль и страдания, но я все ещё упорно думал, что ему повезло. Повезло, что он будет сражаться плечом к плечу с одними из самых бесстрашных, смелых и уважаемых людей. Но именно тогда я не понимал, за что именно они сражаются, – меня это даже не интересовало. А сражались они ни за что, просто так, потому что им так захотелось, но мне было плевать. И сейчас я ощущаю все это на своей шкуре и буквально слышу, как сама ирония хохочет надо мной. Я сам уже являюсь частью чего-то бессмысленного и по-настоящему жуткого в своих умыслах.
Если вернуться к теме посвящений, то я бы лучше оказался на месте того героя из книжки и молча бы корчился на полу от боли, хотя не уверен, что позволил бы обращаться так с собой. И дело даже не в огромном эго, о котором мне не переставала напоминать Соня в самом начале нашего общения. Просто... Позволить кому-то обращаться так с собой, значит, показать, что ты можешь стать послушной марионеткой, сдаться. А это точно не то, что входит в мои планы. Но сейчас не об этом. Сейчас я бы лучше действительно плевался кровью, пока бетонный пол подвала обжигал мою щеку. Да я бы сделал что угодно, лишь бы не сидеть в этой треклятой машине и не ехать в один из самых неблагополучных районов с чёртовым дипломатом интересных веществ на любой вкус и цвет. Могила знает, что это именно то дерьмо, в которое я ввязываться не хочу, так ещё и своего человека ко мне в машину за компанию подсунуть решил.
Я выезжаю на главное шоссе; дождь усиливается. Вода хлещет по лобовому стеклу, почти ни черта не видно, и машину временами серьёзно заносит: у неё и без того техническая часть не особо, а тут ещё и погода помогает. В общем и целом, лучше не придумаешь. Парень (он просил называть его Бульдогом, но он тоньше моей матери), которого отправили со мной за компанию для слежки, ковыряется в телефоне, иногда поднимая голову. Прямо сейчас я могу выбросить его из машины прямо на дорогу. Шанс того, что его переедут к чертям собачьим, довольно велик, и я все никак не могу избавиться от этой навязчивой мысли. Но Артём остался у Могилы, и я знаю, что одно неправильное действие с моей стороны, и сразу несколько жизней могут пострадать – серьёзно и необратимо. Спасение моей задницы точно того не стоит.
— Чем быстрее ты закончишь все это, тем быстрее вернёшься домой, так что давай, езжай резче. — Парень вытягивает ноги и убирает телефон в карман, зевая. Для него это было так просто: привезти кому-то наркотики и забрать деньги. Это и звучит просто. Только я знаю, что после этого все поменяется: дом перестанет быть тем местом, где мне было спокойно и тепло; моя жизнь будет и не моей вовсе, потому что ни одно из принятых мною решений не будет зависеть от меня; мои родные и близкие со временем поймут, что я вовсе не тот человек, каким являлся ранее, и уйдут.
— Не трогай меня, если хочешь доехать, — угрюмо бросаю я, открываю окошко и закуриваю. Мы можем ехать быстрее, но я не хочу. Трушу, как мальчишка, пока этот Пёс рядом со мной – или как там его вообще зовут – с абсолютно безразличным видом роется в телефоне. Ну, пока я не начал ему угрожать в какой-то степени.
Парень вздыхает и убирает телефон в задний карман джинс; выглядит он так, будто его все настолько заколебало, что ему плевать, куда я его отвезу, да отвезу ли вообще. Я слышу, как он цокает, боковым зрением вижу, как качает головой. Может быть, он не такой уж и плохой парень, просто увяз в этой грязи, от которой не отмыться даже самым лютым отбеливателем. А может быть, ему нравится быть частью этого дерьма. Это не моя забота.
Телефон этого Пса вибрирует у него в руках: кто-то звонит. Он достаёт его из кармана, принимает звонок. Мне нет дела до его личной жизни. Всё, что меня волнует сейчас, – это дорога перед нами и то, что будет после неё.
Если потом вообще хоть что-то будет.
В одно мгновение все становится таким тягучим и тяжёлым, будто в замедленной съемке: парень елозит на своём кресле, получает из динамиков какие-то указания, тянется рукой к бардачку. Я стараюсь смотреть исключительно на дорогу и не отвлекаться на странные манипуляции этого представителя четвероногих. Всё происходящее кажется таким ненастоящим, каким-то пластмассовым. Будто и я, и он – чьи-то подделки, а все происходящее – кадры, снятые в спешке на дешёвую плёнку.
Я понимаю, что всему сейчас придёт конец ещё до того, как холодная сталь прикасается к моему виску. Парень делал всё быстро и уверенно, эти движения выучены им наизусть уже давно. Его руки не дрожат, потому что не дрожало и дуло пистолета у моего виска.
Мне на ум приходило столько самых разных вещей, но последнее, что придёт мне в голову, – это пуля.
— Останавливай машину, — рычит он. — И без резких движений.
Жму по тормозам, поднимаю руки от руля; они липкие и влажные от пота. Все говорят, что в последние минуты их жалкого существования перед ними проносятся воспоминания из их жизни. Ложь. Ты не можешь ни о чём думать. Пусто, безнадёжно пусто. В тебе только страх – всепоглощающий животный страх, сковывающий твои движения, – и раскаяние. Почему это происходит именно тогда, когда ты больше всего хочешь жить? Я столько раз мог быть убит – даже от своих собственных рук, – но страшно именно тогда, когда тебе есть что терять. Когда есть ради чего жить.
— Ты, сукин сын, решил, что умнее всех нас? Притащил подмогу, ты ведь парень не глупый, да? Думал наб*ть нас всех? — он вдавливает дуло мне в висок и хватает за горловину футболки. Кажется, именно в этот момент я и сдался. А может, сдался я намного раньше, ещё в тот самый момент, как согласился на это чёртово посвящение. — Но твои дружки тебе не помогут: твои мозги размажутся по салону этой развалюхи, и даже твоя мать тебя не признает.
Я понятия не имею, о каких дружках говорит этот засранец, но мне плевать. Где-то в глубине души я хотел, чтобы он скорее нажал на курок. Ждать своей собственной смерти невыносимо, будто глотаешь метр за метром колючую проволоку. Тебе больно, но почему-то ты не останавливаешься.
— Что ты молчишь?! — он настолько взбешён, что кричит на меня, плюясь. Мне кажется, ещё немного, и у него пена изо рта пойдёт. — Страшно?!
Я улыбаюсь, думая, насколько можно быть безумным, чтобы так вести себя под дулом пистолета, как веду себя я. В голове прокручиваются все спетые нами с Артёмом песни, где-то в памяти всплывают моменты из детства, вспоминается смех Сони. Целая каша, состоящая из причин жить и бороться, бурлит у меня в голове, когда щёлкает предохранитель. Палец Пса ложится на курок.
Я вдруг отчётливо понял: даже если бы можно было всё исправить, я не стал бы ничего менять. Я рад, что у меня была такая жизнь. Мне не на что жаловаться.
Я слышу, как этот урод считает вслух до трёх, и с каждым его счётом я зажмуриваюсь всё плотнее.
Раз.
Два.
Три...