Глава 28
Соня
Хорошо, когда темно. Да так темно, что самого себя не видно.
В папиной машине пахнет автомобильным маслом и этой дурацкой елочкой, болтающейся под зеркалом заднего вида. На панели стоит маленькая собачка, кивающая при движении автомобиля. В бардачке что-то дребезжит, когда отец наезжает на кочки или неудачно объезжает ямы; я давно не знаю, чем он живёт и как, а что лежит в бардачке его машины – тем более. Может быть, там какие-то инструменты, которые он раньше везде таскал с собой, вроде той разваливающейся отвёртки и ярко-красных плоскогубцев. Может быть, там лежат какие-то игрушки или ещё что-то, что могло бы принадлежать его пятилетнему сыну. Или его молоденькой жене – болтливой и глупой, будто она навечно застряла в подростковом возрасте. Она рыженькая и очень симпатичная, если быть честной, но мама все равно красивее. Мама вообще по всем параметрам лучше. Я никогда не смогу понять, почему отец так поступил, пусть мне и самой противно, что я веду себя, как ребёнок. Ревную его к какой-то чужой тётке, хотя она совсем не виновата. Тот, кто виноват, сидит за рулём машины и сосредоточенно смотрит на дорогу. Я не знаю, сколько мы не общались с отцом. По-моему, последний раз мы с ним разговаривали на мамин день рождения, который был месяца полтора назад. Он позвонил мне, и наш с ним разговор не продлился и трех минут. Папа не знал, звонить ли маме или нет, думая, что она до сих пор на него очень обижена, и решил посоветоваться со мной. Но вышло так, что единственным человеком, обиженным на него, была лишь я. Мне было совершенно непонятно, почему он бросил нас – по-настоящему бросил, с кучей кредитов и обещаниями, что обязательно поможет их погасить, только нужно время. Через полгода мама все ещё надеялась, что он вернётся, и дело было даже не в деньгах; через год надеялась, что он поможет выплатить оставшуюся часть суммы, потому как пахать на двух работах она просто физически больше не могла; через полтора года она надеялась, что больше никогда не увидит наглую морду своего бывшего мужа, и прочно была уверена, что сможет поставить меня на ноги. У неё это получилось.
К слову, все это время отец старательно развивал свою маленькую ферму, которых в нашем крае пруд пруди. Но когда у него дела пошли на лад – а случилось это примерно через два года после его ухода, – он погасил все кредиты и раздал долги. И даже начал платить алименты.
— И как я вообще на это согласился?.. — отец достает помятую пачку сигарет из своих свободных спортивных штанов и открывает окно. Он заядлый курильщик: в день у него всегда уходила пачка, а то и две. Но здоровья у него хоть отбавляй. — Детишки уже спать ложатся в это время, Сонь.
Я тяжело вздыхаю и стараюсь не смотреть на отца. Я понимаю, что он шутит. Он всегда шутит, даже когда это совершенно не в тему, но у меня почему-то такое ощущение, будто он прямым текстом сказал, что понятия не имеет, сколько мне лет. Совсем уже с ума схожу со всеми этими нервотрепками.
Я смотрю на отца. На висках и щетины виднеются проблески седины, лицо стало круглее, кое-где появились едва заметные морщинки. Но он все такой же, сколько бы времени ни прошло. Все так же шутит, когда к делу стоит подойти со всей серьёзностью, все так же убегает, когда единственное, что от него требуется, – уделить немного времени и бензина. И вдруг меня осеняет: я ведь такая же. Такая же трусиха, потому что постоянно убегаю. И скоро сделаю это вновь.
От возможности быть похожей на отца мне приплохело. Я его не ненавижу, да и злобы уже почти не осталось. Тем более, я попросила его о помощи – едва ли не впервые за все годы, что мы живём без него, – и было бы неприлично вести себя, как маленький обиженный ребёнок.
— Так куда мы едем? — наконец спрашиваю я и впиваюсь пальцами в шероховатый пластик пассажирской двери. Я попросила отца отвезти меня туда, где бы мог находиться Егор с Антоном сейчас. На удивление, он почти сразу же согласился. — И почему ты так уверен, что мы едем именно туда, куда надо?
Папа пожимает плечами и выключает радио; сейчас мы в какой-то глуши, радио не ловит, и все, что доносится из динамиков, – жутковатое шипение.
— Я ни в чем никогда не уверен, — отвечает он спустя какое-то время. — Просто есть предположение, где могут находиться твои сомнительные друзья. Вот и все.
— Они не просто сомнительные друзья, — я упираюсь взглядом в отца, сидящего за рулём, но он никак на это не реагирует. Следит за дорогой, обгоняя одну машину за другой. — Это по-настоящему близкие для меня люди.
Он смотрит на меня, изогнув бровь. — Настолько близкие, что ты не знаешь, каким образом они ввязались в самую что ни на есть грязь, и даже просто понятия не имеешь, где они могут находиться? Интересно.
Я рассерженно вздыхаю. Он не прав. Точно уж не мне осуждать своих друзей за то, что они мне не доверяют, ведь я сама постоянно от них что-то утаивала. Так или иначе, слова отца все равно меня задели. Но я не собиралась отступать от своего. Он может говорить что угодно, и я даже не стану его перебивать – лишь бы он привёз меня к людям, которые были готовы подставить мне свое плечо в самые тяжёлые времена. И я хочу отплатить им тем же, хотя бы раз. Все это время я была ужасной эгоисткой, и лишь сейчас, когда остались считанные дни, я поняла это.
Отец сворачивает в небольшой переулок. Всё выглядит до ужаса знакомым; глаза щиплет от слез. Всё это время он просто меня дурачил. Увёз от дома черт знает куда, нарезал круги по недостроенным жилым комплексам, и я действительно думала, что мы едем туда, где я могу встретиться с парнями. И сейчас он везёт меня обратно к дому. Туда, где Стёпка давно спит, а Олег уже наверняка готов вновь использовать меня в качестве груши для битья.
— Ты все это время дурачил меня, — шепчу я и впиваюсь пальцами в ремень безопасности, неудобно натирающий плечо. Ненавижу его. И жену его ненавижу. И себя ненавижу, больше всего. Ненавижу.
Папа молчит; я уже всхлипываю, даже не заботясь о том, что он все это видит. Мне плевать. Пусть смотрит и наслаждается. Ведь этого он хотел, да?
— Я не повезу тебя туда. Ты не понимаешь, насколько это опасно. Не понимаешь, какие там люди, и что они могут сделать, — оправдываясь, отец тянется ко мне руками, будто желая успокоить. Я дергаюсь от его рук в сторону, льну к двери, а ремень выпивается в мою шею, натирает ключицы. Плевать. Я вспоминаю, как Антон протянул ко мне свои руки у себя на вечеринке, а я просто испугалась, по-настоящему. Господи, лишь бы с ними все было в порядке. — Пойми меня, Сонь. Ты моя дочь. Я думал, что отвезу тебя туда сначала, но... Я не могу. Да и что ты сделаешь, чтобы спасти своих друзей? Это не кино, Соня. Это жизнь, и тут часто все идёт не так, как нам хотелось бы.
Я вытираю ладонями влажные щеки. Теперь злость во мне поменялась местами с отчаянием. Я не знаю, что делать, где их искать и что будет дальше. Даже если я их найду, что с того? Что я буду делать? Отец прав. Я бессильна, и мы далеко не в голливудском фильме про мафию или что-то вроде. На что я вообще надеялась, садясь к нему в машину? Что он действительно мне поможет? Черта с два.
Машина отца остановилась около дома. В комнате Стёпки свет не горит. Свет зажжен только в родительской комнате и на кухне. Скорее всего, Олег сейчас пьёт. Скорее всего, едва он увидит меня, у него снесёт крышу. Скорее всего, утром я снова встану с побоями. Но кто сказал, что я сейчас пойду домой?
Отец поворачивается ко мне лицом; глаза у него грустные и пустые, и сам он по себе такой – грустный и пустой. Может быть, ему до сих пор стыдно, что все так сложилось с нашей семьёй давным-давно. Может быть, он по-настоящему переживает за меня и поэтому не везёт черт пойми куда. Но, так или иначе, это не то, что мне нужно сейчас.
Внезапно все картинки соединяются во дну. Всё это время я была по-настоящему слепой. Всё, что случалось в моей жизни, было оглушительным и ослепительным вихрем; за болью и переживаниями из-за своих проблем я не видела того, что переживают по-настоящему близкие мне люди. И сейчас я хочу помочь им. Не знаю, как именно, но нужно хотя бы попытаться.
— Я давно знаю Егора. Знаю, что его отец умер, когда ему было всего девять, а его мать работает фельдшером в «скорой». У Егора есть два младших брата и сестра – большая семья, не находишь? Но у них всегда водились деньги. Я не спрашивала у него ничего, но что если... Что если он связался с теми людьми, чтобы обеспечить свою семью? — отец рассказал мне о тех людях, с которыми могли связаться ребята. Сказал, что и ему приходилось с ними сталкиваться, когда он только начал получать более-менее серьёзные деньги с фермы. И сейчас он сидел, играя желваками за рулём своего автомобиля, и даже не смотрел на меня. — А Антон... Однажды он сказал, что готов сделать все, чтобы защитить свою семью. Может, этим он и занимается? Ты знаешь о тех людях, я – нет. Но я точно знаю этих парней, и, черт, я должна помочь им прямо сейчас, потому что другой возможности просто может не быть.
Папа шумно выдыхает и выворачивает руль в сторону; мы отъезжаем от дома и мчим бог весть куда, но я знаю, что папа поможет мне. То забытое чувство уюта, какое возникало у меня, когда я находилась в кругу семьи, вновь затрепетало во мне. Папа позвонил кому-то и объяснил сложившуюся ситуацию так быстро, как только смог. И пока он упрашивал того загадочного человека с другого конца провода «подваливать быстрее» и «прихватить с собой ребят», я думала о том, как двусмысленно прозвучала моя фраза о том, что другой возможности может и не быть.
Для него я имела в виду, что потом может стать поздно. Но все было не так.
Потом я исчезну.