Второй шанс

Антон

С меня хватит. Останавливаю машину, даже не вытаскивая ключей зажигания, и буквально вылетаю на улицу. Автомобиль, сидящий у меня на хвосте с самого бара «У Ганса», находящегося в километрах четырёх от дома, так же резко тормознул и начал сворачивать в поле. Ещё двадцать минут такого ландшафта, и я бы оказался на складе, но хрен там, потому что Артём - самый упертый и заносчивый засранец из всех существующих. Я почти рычу от злости, когда снова сажусь за руль и сворачиваю вслед за потрепанной жизнью тойотой.

Если Артём думал, что, взяв машину из автомастерской своего друга, он стал просто незаметным, как если бы надел шапку-невидимку, то он очень сильно ошибался. Я общаюсь с Димой больше, чем мой брат думает, и я сам копался в этой машине. Черт его дери, как Артём вообще нашёл меня? Хотя, ему ли не знать, где происходят подобные мероприятия в нашем гостеприимном и радостном краю. Так или иначе, я нагоняю его машину лишь спустя несколько минут и перекрываю ей дорогу. За рулём, как ни удивительно, сидит Артём. Поняв, что уже деваться некуда, он глушит тачку и выходит на улицу. Мы стоим в чёртовом поле, Артём следил за мной, как за маленьким щенком, которого гулять не отпускают без присмотра, но выглядит так, будто ничего не случилось и это для него что-то вроде само собой разумеещегося. Да, я еду хрен пойми куда, но это только мои дела.

— Прежде, чем ты скажешь мне, что я тебя задолбал, я хочу тебе напомнить, что мы семья. — Артём вскидывает руку, останавливая все мои возможные возражения, и продолжает: — Даже несмотря на то что мы родные лишь наполовину... (на этом моменте я вновь хочу надавать брату по шапке, но он поднимает указательный палец вверх, как если бы мы вернулись лет на шесть назад, когда Артём пытался усмирить меня одним лишь этим жестом) Да мне, в общем-то, плевать на ДНК и прочую хрень. Мы – семья. Семья, какую я никогда не заслуживал и не заслужил бы, но вот он ты. Стоишь здесь, передо мной, и если я потеряю тебя, я потеряю себя.

Артём выдохнул и отвернулся к закату. Небо было сегодня особенно красивое, но я и не замечал его вовсе. Слова Артёма крепко засели у меня в голове, в сердце. Я знал, что он всегда придёт мне на выручку, но никогда даже не догадывался, что я настолько ему дорог. Говорят, что слова ничего не значат. Я могу с этим поспорить: в некоторых вещах нужна ясность, добиться которой ты можешь только сказав определённые слова. Это как признаться в любви впервые или в том, что ты считаешь человека чем-то вроде дома – тёплого и уютного. Слова многое значат. Прямо сейчас, стоя в этом поле, я точно ощущал всю их значимость.

Подхожу к брату. Мы стоим плечо к плечу, смотрим на заходящее солнце, и я ощущаю себя не тем человеком, каким я был ещё месяц назад. Я теперь другой, лучше или хуже – не знаю. Но я точно знаю, что все мои ценности поменялись, и принимать помощь – вовсе не преступление. Это я и собирался сделать прямо сейчас.

— Тогда поехали, Артём. Вместе.

Слишком уж потрясенный, он поворачивается ко мне, смотрит озадаченно, будто выжидая какого-то подвоха. Чёртов параноик.

— Ты сейчас серьёзно? — спрашивает он, и я киваю. Его неверие в одну секунду начинает меня ужасно раздражать, но потом я вспоминаю, как долго я скрывал от него все это, постоянно врал и, в конце концов, вытрахал весь мозг своими отказами от помощи. В общем, у Артёма имелись все основания не доверять мне. — Не шутишь?

Я вздыхаю и качаю головой. — Не шучу, Артём. Поехали, быстрее.

Брат хлопает меня по спине и улыбается мне, так тепло и ободряюще, что я и сам на долю секунды поверил, что все будет хорошо. Мы рассаживаемся по машинам и по пути обсуждаем по телефону примерный план действий. То, что задумал Артём, – настоящее безумие, но на то он и Артём. Ветров – не его настоящая фамилия. Мой отец – чужой ему человек по сути дела. Но мы семья, вне зависимости от каких-либо сторонних факторов, и любые безумства совершаем вместе.

Когда мы подъезжаем к старому складу, я уже ни в чем не уверен. Да и вообще сомневаюсь, можно ли быть уверенным в чем-то на все сто. Так или иначе, все сейчас поменяется, и это не могло меня не пугать. В горле застрял ком; неизвестность разжигала во мне страх с каждым мои шагом, самый настоящий и искренний. Раньше я думал, что все, что я мог чувствовать, – исключительно отрицательные эмоции. Но с каждым новым днём я учился быть не таким черствым, каким хотел казаться, и учился чувствовать. Но вне зависимости от всего этого я все равно оказался здесь, у этого склада, готовясь стать частью чего-то бесчеловечного, по-настоящему ужасного. Был ли я готов к этому? Ни на миг. Но я шёл туда со своим братом, с твёрдой уверенностью в том, что мы поможем друг другу сейчас, как помогали раньше и как будем помогать в будущем. Я знал, что это не конец. Это как постоянно спускаться по лестнице вниз, а потом вдруг осознать, что тебе туда вовсе и не нужно. И ты встаёшь, осмысливаешь все, а затем шаг за шагом, ступенька за ступенькой поднимаешься выше. Так было и сейчас.

И заходя в затхлое здание склада, я думал лишь о Соне.

Соня

Всё давно было готово. Я сидела на кухне и смотрела на тарелки, заполненные едой. Они стояли на столе, и их узорчатые края переливались в свете люстры. Кухня у Ветровых была такой же уютной, как и весь остальной дом: кухонный гарнитур, выполненный по последнему слову техники (что естественно), был завален разными рецептами, прилепленными на что попало, на холодильнике красовались различные магниты и напоминания на листах для заметок от родителей. Смотря на это, я чувствовала, как остро ощущается отсутствие всего этого в нашем доме. Мне кажется, мама никогда не акцентировала внимание на уют в доме Олега, потому что с самого начала знала, что нам придётся уехать, или просто ей было не до этого. В любом случае, эта пустота и ощущение, будто здесь надолго никто не задержится, сильно бросались в глаза. И с каждым днём это чувство только обострялось. Иногда я задаюсь вопросом, знает ли мама о серьёзных проблемах своего суженного с психикой. Наверняка знает, ведь она не единожды наблюдала за тем, как он выходит из себя на пустом месте, начинает кричать без причины и проклинать на чем свет стоит. Правда, перед мамой и Стёпкой он не такой агрессивный, как передо мной, и быстро успокаивается, после сыпля извинениями направо и налево. Сыну покупает дорогие подарки, балуя его до неприличия, жене – различные побрекушки, которые ей и даром не нужны, и Олег вновь чувствует себя святым. И лишь я долгие годы остаюсь для него грушей для битья и в психологическом, и в физическом смысле. Он так часто вдалбливал мне, что я виновата во всех несчастьях и бедах своей семьи, что я и сама в это поверила. Иногда я думала: могла ли мама знать о том, что её муж делает со мной? О том, во что он превратил мою жизнь, меня саму? Я постоянно кормила её ложью, причём настолько тупой, что и ребёнок был понял, что его обманывают, но я не могла придумать ничего лучше. И меня до сих пор удивлял тот факт, что мама ничего не заподозрила. Хотя на стоит забывать о маленьких круглых желтеньких пилюлях и вине, которым она едва ли не питалась.

В фильмах я часто видела, как жены богатых бизнесменов убегали от не такой уж, как оказалось, роскошной реальности с помощью разных препаратов и алкоголя, но не думала, что эта практика существует и в жизни. И точно уж даже предположить не могла, что такой станет и моя мама.

Встряхнув головой, я вновь понимаю, что плачу. В последнее время все стало совсем трудно, и, думаю, переезд играет в этом не последнюю роль. До конца недели оставалось всего четыре дня. В детстве это казалось так много, особенно если эти самые четыре дня приходилось ждать до какого-то важного, радостного события. И дворы, в которых мы гуляли, и районы, по которым мы бегали, – все это казалось таким огромным, безграничным. Будто за пределами всего этого никакого мира лучше нашего нет. А сейчас все иначе. Сейчас четыре дня пролетят как пара секунд, двор теперь стал маленьким, тесным, а районы – тёмные, страшные и вовсе не безграничные. А за всем этим – жизнь. Яркая, бурлящая всеми красками, искрящаяся в темноте. И ты никогда не знаешь, что будет с тобой через месяц, неделю или даже сегодня. Нет стабильности и вечного тоже нет. Но есть ты – здесь и сейчас, в этот момент. Так пора бы воспользоваться этим.

Шмыгаю и вытираю лицо ладонями. Плевать. Это не конец, это начало новой жизни, где не будет места насилию и издевательствам. Все будет хорошо. Звоню брату; тот радостным голосом сообщает, что сам сделал все уроки и даже русский, с которым у него проблемы. Хвалю его, действительно гордясь им. Не знаю, будет ли он в восторге от нашего переезда, но очень надеюсь, что он поймёт и меня, и маму. Стёпка достаточно умный для своих лет и слишком многое понимает.

Пока я разговаривала с братом, мой телефон разрывался от звонков Егора, что было странно: мы редко созванивались вечером, да и поняв, что я разговариваю с кем-то он мог бы просто подождать, пока я освобожусь и перезвоню ему. В конечном итоге, договорив с братом и пожелав ему спокойной ночи, я набираю Егору. Тот берет трубку незамедлительно.

— Соня, это срочно и очень важно. Нас никто не слышит?

Испуганная, я обвожу взглядом кухню. К сожалению, вокруг меня ни души, и я чувствую, что он собирается сказать что-то, что точно уж меня не обрадует. То же ощущение было, когда звонила мама, только на этот раз это чувствуется резче, острее.

— Я одна.

— Отлично. Ты же знаешь, что я одобряю любые твои действия и всегда буду за тебя, если это сделает тебя счастливой, так? — конечно, я знала это и раньше, но прямо сейчас я была по-настоящему тронута. А ещё говорят, что дружбы между парнем и девушкой не существует. — И я знаю, что Антон делает тебя счастливой. По-настоящему. И я очень хочу, чтобы у вас было все хорошо. А для этого нужно быть честным. — Егор переводит дух, а после выдерживает паузу, которая, кажется, длится целую вечность. — Прямо сейчас он находится на встрече с людьми, с которыми лучше не встречаться, — наконец выдаёт он. — И я абсолютно серьёзно. И похоже, скоро он станет одним из них.

Мы оба молчим. Егор мог ошибиться. Такое часто случается с людьми, мы все ошибаемся. Он что-то мог напутать. Да и Антон говорил мне, что идёт на какую-то важную встречу по отцовской стройке. Понятное дело, вопросы недвижимости всегда решаются с важными людьми; Егор просто ошибся.

— Не молчи, Сонь, — просит он. — Я знаю, о чем говорю. Это не ошибка, потому что прямо сейчас я нахожусь рядом, и знаю, о чем они говорят. Эти люди владеют 60% рынка по сбыту наркоты нашего края. Понимаешь? Больше половины товара – их. Деньги крутятся бешеные. И покупателей у них много, причём люди это не последние. Он ввязался в дерьмо, Сонь, причём именно в такое, из которого не выпутаться.

Я вспомнила тот день, когда его подставили. Вспомнила, каким побитым – и морально, и физически – он приехал ко мне. Вспомнила его лицо, когда он обещал мне, что никогда не будет продавать наркотики. Его взгляд был таким выразительным тогда, касания нежны и приятны, как всегда. Я вспоминала всё, и мне казалось, что прямо на этой кухне я рассыпалась по крупицам.

Вместо того, чтобы быть рядом с ним, помогать ему справиться и разобраться со всем этим, я уеду. Оставлю людей, которые заставляли меня чувствовать себя живой и счастливой. Оставлю их и ничего им не объясню, заставив их мучиться.

— Но что забыл там ты? — как можно спокойнее спрашиваю я, понимая, что хуже всего этого просто быть не может. В ответ молчание. Егор часто уезжал куда-то, не говорил нам с Алёной где он и как он. Что, если он тоже увяз в этой грязи? И я об этом ничего не знала... На смену печали пришла злость и агрессия. — Мы дружим с тобой в течение четырёх лет, уважаемый. Скажи мне правду. Если хочешь остаться с яйцами и другом, то просто, черт возьми, скажи мне правду.

Я даже не заметила, как мои ногти впились в ладони; на коже остались маленькие следы в виде полумесяцев. День ото дня все становится все хуже и хуже, и каждый гребанный раз, когда что-то случается, я просто плачу и бегу прятаться. Так же я сделаю в конце этой недели. Раньше я думала, что я агрессивная и злая, но, на самом деле, я просто жалкая, потому что вся эта ярость является лишь показателем моей огромной ненависти к самой себе. Я больше не хочу плакать. Я хочу помочь своему другу, своей подруге и человеку, который заставил меня поверить, что я достойна и заслуживаю любви.

— Это не для разговора по телефону, — резко бросает Егор, и я знаю, что он намерен бросить трубку. — Всё, Сонь, мне пора...

Настоящие друзья не говорят так, как скажу я ему сейчас. Но также настоящие друзья не бросают друг друга в таком дерьме, а именно это я и сделаю. И пока я у меня есть время и хоть какая-то возможность всё исправить, я воспользуюсь этим. Прежде, чем я исчезну, я докажу им, что люблю их.

— Я никогда вновь не заговорю с тобой, если ты прямо сейчас не скажешь мне, где ты находишься.

Слышится шелест и звуки ожесточенного спора на заднем плане. Я не знаю, где Егор и с кем, но даже если он будет распивать чаи с самим Сатаной, я составлю им компанию. Сколько он уже утаил от меня? Сколько бы ещё я оставалась в неведении о его делах? А рассказал ли он мне об этом вообще хоть когда-нибудь, если бы я не уезжала?

— Ты же помнишь кодекс дружбы, — угрюмо бурчит он. Да, у нас действительно был такой кодекс, где чёрным по-белому были прописаны запреты на угрозы прекращения дружбы или обиды. Это было почти четыре года назад, мы просто дурачились, а Егор до сих пор помнит его почти наизусть. Да, мы обещали друг другу придерживаться этих правил. Ну и плевать. Слишком мало времени. — Я слишком много наболтал, Сонь. Прости, но мне действительно нужно идти. Зря я тебе позвонил.

И прежде, чем я успеваю хоть что-то возразить, он кладёт трубку. Паника берет верх, и я понимаю, что все это время думала только о себе. Думала только о том, как бы выбраться из этой агрессии, злобы, как бы сделать так, чтобы издевательства Олега прекратились. Большую часть времени я думала о своих секретах, даже не подозревая, что я не знаю ничего о самых близких мне людях? Как так вышло, что и Егор, и Антон сейчас находятся неизвестно где с людьми, занимающимися сбытом наркотиков?

Вдруг я твёрдо и точно осознала, что совсем ничего и никого не знаю. Все, в чем я была уверена, – иллюзия.

Понимая, что паника сейчас не принесёт никаких результатов, я дрожащими пальцами рыскаю в контактах. Номер отца я нашла не сразу, как бы странно это ни звучало. По-настоящему грустно забыть, как записан твой близкий родственник в твоей же контактной книге – «папа» или «отец». И слишком долго искать его номер, подозрительно долго, оттягивая момент.

Отец – единственный человек, который может постараться мне объяснить хоть что-то. Он рос среди этого, и я очень надеюсь, что он расскажет мне все, что знает. Другого выхода я не вижу.