Глава 24
Соня
— Ты стала меньше общаться с нами, когда начала встречаться с Антоном, — деланно сердитым тоном замечает Егор, но я знаю, что на самом деле он рад за меня. И он прав: мы действительно стали реже видеться.
Я обвожу взглядом кафе, делая вид, будто не заметила, как Алёна пихает Егора под столом. Они такие смешные, особенно когда целуются, потому что выглядят так, будто готовы съесть друг друга. Ту любовь, которой я не видела между своими родителями, я могла каждый день наблюдать у своих друзей, и это действительно здорово.
Я опускаю голову и до боли зажмуриваюсь. Нежелательные события из прошлого предстают у меня перед глазами, как бы я ни хотела забыть их навсегда. Говорят, что плохие воспоминания наш мозг стирает со временем, избавляется от них, как от ненужного, но слишком тяжёлого груза. Почему-то мне кажется, что это не так. Да, я забыла детали тех дней, когда мой родной отец и мама пили день за днем, но я точно помню, что это сопровождалось криками, ссорами, киданием стеклянных бутылок в стены нашего домишки, запахом прокисшего пива, а иногда и приездом полиции в три часа ночи. Это было за несколько дней до нового года, и я надеялась, что мама с папой сделают мне подарок, и не будут скандалить, как они это делали обычно. Но этот подарок был так же нереализуем, как единорог, например. Посреди ночи я проснулась от маминых криков: отец трепал её за волосы и уши, потому что она не хотела ложиться с ним в кровать. Мама кричала и звала меня на помощь, а я лежала в кровати и плакала. Мне так хотелось, чтобы это все закончилось. А потом оказалось, что мама вызвала полицию к нам домой, пока я надеялась, что мне все это приснилось.
Отца – расцарапанного мамиными ногтями так, что наверняка останутся шрамы, и злого до опупения – забрали в участок. Мама долго плакала, а потом ушла спать. К новому году они помирились, и снова пили вместе.
Моим родителям нужно было выпить, чтобы любить друг друга. Знаю ли я, как любить? Да, наверное, ведь я люблю брата, маму, и они любят меня. У меня есть безумно любимые мной друзья, и рядом с ними я чувствую себя живой. Но могу ли я любить кого-то в романтическом плане? Могу ли я любить Антона? Любить по-настоящему, искренне? Осталось ли во мне хоть что-то светлое? Вряд ли. Я не заслужила любви, тем более его. Зато я заслужила порезы и синяки, которые покрывают моё тело. Сегодня утром, когда отчим нашёл меня в моей комнате до ухода на работу, я даже не считала, в который раз оказываюсь у него мешком для битья. Я даже не сопротивлялась. Мне стало настолько плевать, что он делает со мной, и единственное, чего я хотела и хочу в такие минуты, – перестать чувствовать. Когда носки его ботинок встречаются с моими рёбрами, я думаю лишь о том, как скоро он добьется желаемого, и я больше никогда не окажусь в поле его зрения. Не знаю, говорю ли я о своём побеге или о чем-то другом, более простом.
— Ты разве не слышишь? — окликает меня Алёна; я поднимаю голову и смотрю на неё озадаченно. Ненавижу воспоминания. Она кивает в сторону моей сумки: — У тебя телефон звонит, кукушка.
Я кривлюсь и закатываю глаза, на что она улыбается. — Сама кукушка.
Мобильный вибрировал на столешнице, крича «Sappy» Нирваны. Мама обожает её – особенно её перевод. Эта песня много значит для меня, может, поэтому я и поставила её на звонок. В любом случае, это не имело никакого значения. Важно было лишь то, что звонила мама. Извинившись перед ребятами, я вылетаю из кафе так быстро, как только могу. Я долго ждала этот звонок, но почему-то думала, что она позвонит на домашний, ведь мобильные телефоны по правилам того санатория изымаются.
Я выдыхаю и принимаю звонок. Некоторое время мы обе молчим, а потом почти одновременно выдаём пресловутое «привет». Я так рада снова услышать её голос. На дворе ещё март, мы не виделись считанные дни, но я соскучилась по ней так сильно, будто пролетели целые месяцы.
— Как у тебя дела, мам? — говорю я сквозь слезы. Улыбаюсь, но чувство у меня какое-то странное. Будто что-то сейчас пойдёт не так.
— Солнце, я в порядке. Мне лучше, — голос у неё дрожит, словно она плачет. Но я ведь тоже плачу, и, может, все в порядке, и она просто настолько соскучилась по мне. Эта мысль заставляет меня улыбаться ещё шире.
Мама рассказывает мне, как проходят её будни в этом санатории (другое название этого заведения маму угнетает), пока я расхаживаю неподалёку от кафе, пиная камни, попавшиеся мне на пути. Мы с мамой всегда ходим туда-сюда, когда разговариваем по телефону.
Она спрашивает, как у меня дела с Антоном да и вообще. Я рассказываю ей все, кроме того, что произошло в моей спальне этой ночью и утром – воспоминания о том трепетном моменте одновременно приводят меня в ужас из-за обстоятельств, при которых Антон оказался у меня дома, и заставляют румянец появляться на моих щеках. Не думаю, что кто-то может рассказать маме о таких вещах.
Когда я уже начинаю замерзать в своей толстовке, мы с мамой обе замолкаем. Вроде все уже было сказано, но почему-то во мне крепко засело ощущение, что все эти пустяки, которыми мы делились, лишь способ избежать разговора о самом главном. К моему сожалению, моё предчувствие меня не обманывает:
— Сонь, только не нервничай...
На самом деле, это заставляет меня нервничать ещё больше. Я вздыхаю и оглядываюсь вокруг, чтобы успокоиться и не накручивать себя, как я умею. Сейчас пасмурно, слишком много луж и грязи, но я все равно обожаю, как выглядят наши улицы. Люди здесь никуда не спешат, и мне нравится встречаться взглядом с каждым из них и гадать, какая история у них за плечами. Каждый из нас – настоящий боец, ведь на протяжении всей жизни мы боремся, сражаемся со своими страхами, жизненными трудностями и прочим. Это вдохновляет. Мы со многим справлялись, и вне зависимости от того, что я сейчас услышу, будем справляться так же и дальше.
— Заведущая сказала мне, что контракт – или как эта чушь называется – расторгнут. Олег, видимо, передумал, — я замираю, отказываясь верить тому, что она говорит. — Я останусь здесь до конца недели, а после – на выход. На большее тут не проплачено.
Если до этого мне казалось, что все проблемы – пустяки, и мы со всем справимся, то сейчас я ни в чем не уверена. Даже в том, что я помню, как дышать, как ходить. Всё это было зря. Все, что я терпела от этого урода день за днём – зря.
— Мы найдём деньги, — мой голос дрогнул, но это последнее, что волнует меня сейчас. Я хочу продолжить, но мама не хочет меня слушать.
— Не нужно никаких денег, Сонь. Нам нужно...
Она замолчала, но я знала, что она имела в виду. Нам нужно уехать. Так бы Стёпка и мама не узнали бы, насколько ужасен их муж и отец, а я больше никогда с этим не столкнусь. Уехать было для нас что-то вроде несбыточной мечты, лишь один из главных планов в дальнейшем будущем, далёким настолько, что загадывать так далеко каждая из нас боялась. Но чем ближе было моё совершеннолетие, тем страшнее мне становилось от одной только мысли о переезде. Недавно я поняла, что счастлива здесь, несмотря на все остальное дерьмо.
Скоро – уже на следующей неделе – мне придется оставить тех, кого я люблю. Ничего не объясняя, уехать насовсем. Одна только эта мысль вызывает у меня слезы.
Я возвращаюсь в кафе. И Егор, и Алёна видят, что что-то случилось, но ничего не спрашивают. Мы сидим там ещё часа два, разговариваем обо всяких глупостях, веселимся. Мне всегда очень хотелось иметь способность собирать воспоминания в какую-нибудь шкатулку и доставать их оттуда, когда совсем приспичит, окунаться в эту атмосферу и переживать все заново. Если бы я могла, я бы раз за разом возвращалась в этот день. В день, когда глупости казались важнее всего, что вообще существует, когда смех был не наигранным. В день, когда мы все были счастливы.
К четырём часам дня мы выходим из кафе. Когда мы расходимся, я чувствую себя странно. Мы улыбаемся друг другу, Егор обнимает Алёну за талию, и они уходят в своем направлении, а я – в своём. Сейчас я чувствовала себя этой самой шкатулкой с воспоминаниями, состоящей из чьих-то взглядов, обрывков неаккуратно брошенных фраз, грустного пения среди ночи, слез и боли, чужой ненависти и злости. И лишь где-то в глубине – маленький сгусток самых светлых воспоминаний, которые выуживаю из глубин в самые трудные моменты. Я так больше не хочу. Я не хочу быть грушей для битья, чьим-то способом успокоиться и прийти в порядок. Я сама хочу быть в порядке, не принимать агрессию как нечто обыкновенное и не цепляться за воспоминания, как утопающий за соломинку. Хочу быть обыкновенной, не зашуганной и закрытой. Хочу не прятаться от чужих взглядов, хочу избавиться от смирения, в котором я живу последние несколько лет, быть достаточно смелой сильной, чтобы признать, что Олег избивает меня и сдать этого упыря с потрохами. И хочу не бояться того, что мне не поверят.
Хочу перестать быть шкатулкой, которая, на самом деле, полая. Пустая. Невзрачная. Бракованная. Хочу стать личностью, избавиться от чувства вины, поверить в то, что меня можно любить и простить, и жить.
Жить – вот чего мне хочется.
Звучит так просто, но до недавнего времени я относилась к этому как к чему-то несбыточному, нереальному. И в этом заслуга именно тех людей, которых мне придётся оставить, когда я уеду.
Я останавливаюсь возле ворот центрального парка и вызываю такси на адрес дома Ветровых. Если у нас с Антоном остались считанные дни, то лучше насладиться ими по полной программе.