Глава 23
Антон
Едва я оказываюсь на пороге дома, как Артём чуть ли не сбивает меня с ног. Он выглядит по-настоящему злым, даже разъяренным, но я вижу, что также он ужасно боится. Брат смотрит на меня пронизывающе, его ноздри раздуваются, как у бешеного быка, а ладони плотно сжаты в кулаки. Черт. Значит, он что-то знает. Если это так, то мне действительно пора бежать.
— Что случилось? — прикинуться дураком – лучшая тактика, которая мне пришла на ум в этот момент. Я не торопясь вытираю подошвы ботинок о коврик на входе, снимаю их и смотрю на Артёма, потирая подбородок. — Ты чего такой заведенный?
— Почему ты мне ничего не сказал? — рычит он. — Какого черта, Антон?
Теперь осталось лишь гадать, о чем именно он узнал. О том, что раньше я сох по его девушке? О том, что меня подставили с наркотой? Или ещё лучше – узнал, что сегодня вечером у меня посвящение в банду Могилы? За что из этого он хочет снести мне голову и когда он собирается это сделать?
— Какого, мать твою, ты мне не рассказал о том, что этот ублюдок тебя шантажирует?
Я вздыхаю и ерошу волосы на затылке. Протираю лицо ладонями и прохожу в дом. Всё катится к чертям собачьим. Я знал, что все так и будет, но не знал, что это настанет так скоро.
— Я же знал, что что-то тут не так! Думал, приеду, и братишка мне все расскажет! — Артём почти выплевывает эти слова, следом проходя за мной в гостиную. Лучше бы он меня ударил, чем орал бы о том, как сильно он доверял мне, и как сильно я его разочаровал. — Но нет. Он упорно делал вид, будто все в порядке, проводил со мной время, как раньше, и я даже поверил, черт тебя дери, что все отлично!
Я сажусь на диван, оперевшись локтями на колени. Смотрю прямо перед собой, буквально всем телом чувствуя потоки холодного воздуха из-за нервозной беготни Артёма туда-сюда по всей гостиной. Сейчас он почитает мне нотации, потом, может быть, надерет мне зад, и я даже сопротивляться не буду. После этого уедет к Диме или сразу в аэропорт, потом наверняка сообщит обо всем родителям, потому что он все ещё думает, что я маленький Тошенька, который не может самостоятельно решать созданные им же самим проблемы.
Слышу, как Артём часто и яростно дышит где-то у меня за спиной, пока я разглядываю гостиную, чтобы отвлечься. Старая фотография, моя первая медаль, последняя грамота Артёма за успеваемость – да, когда-то он был отличником, – семейная фотография, сделанная в Сочи, когда мама только забрала Артёма из лап его тирана-отца. Даже я до сих пор всей той истории не знаю, но мне известно, что благодаря отцу у Артёма шрамы на груди и животе, а ещё этот мерзкий старикан заставлял его выбивать долги из провинившихся людей самым кровожатным способом. На тот момент Артём учился в старших классах, и его психика просто помахала ему ручкой в прощальном жесте. Как можно избивать своего ребёнка? Да даже чужого? У этого ублюдка определённо не все дома.
Артём грязно и громко ругается, затем идёт к мини-бару у нас под телевизором, достаёт оттуда бутылку с коньяком и два стакана. Ага, значит между нотациями и мордобоем будет ещё и алкоголь. Что ж, я не против. Брат садится рядом, наливает коньяк и себе, и мне, выпивает свою порцию почти залпом, затем делает то же самое ещё дважды.
— Ну и? — спрашивает он, напряжённо взглянув на пеня исподлобья. Ненавижу, когда он так смотрит. Таким приёмникам его научил отец; ему казалось, что это сделает из его сына уважаемого человека, то есть все будут его бояться. Только уважение и страх не одно и то же. Да, они всегда стоят рядом, но одно дело уважать человека и хотеть быть похожим на него, а другое – бояться его до дрожи в коленях и желать исчезнуть, когда просто стоишь рядом. — Что ты молчишь? Может, скажешь как так вышло, что сегодня ты станешь частью этого сборища мудаков?
Я пожимаю плечами так же, как любит делать Соня, когда слышит что-то, что ей хочется сделать пустяком, чем-то неважным. Но на деле все не так. На деле меня это разбивает. Беру стакан в руки и опрокидываю в себя его содержимое. Горло обжигает, но не настолько сильно, чтобы заглушить то, что я чувствую сейчас. Брат сидит и ждёт, когда я ему отвечу хоть что-то, но все, что я делаю, это молчу. Не потому, что мне стыдно – хотя и это тоже, – а потому, что мне просто нечего ему сказать.
— Будь чёртовым сукиным сыном с яйцами и скажи мне, что, мать твою, происходит.
Я молчу. Артём вскакивает с дивана и нетерпеливыми шагами мерит гостиную. Он мельтешит от каминной полки до телевизора, затем отходит к журнальному столику, где стоит бутылка, наливает себе в стакан ещё коньяка, возвращается к камину и снова рассматривает фотографии. Мы с ним высокие, сильные, но на деле те же маменькины сынки и никак не производим впечатление людей, у которых семья всегда стоит на первом месте. Но это правда. Что я, что Артём страдаем каким-то избытком необходимости защищать кого-то. Нам постоянно кажется, что кроме нас этого никто не сделает. Но, по сути, так оно и есть.
— Сказать тебе, что происходит? — мой голос сдавлен, дышать, кажется, нечем. Когда говоришь что-то, оно вдруг становится реальным. А это хреново. — Помнишь, почему ты пошёл работать на своего отца?
Артём смотрит на меня исподлобья, будто продолжая запугивать, как его учил отец. У брата все эти фишки получаются уже произвольно, сами собой, и как-то, напившись в дрова, он говорил мне, что ужасно хочет избавиться от всей этой темноты, сидящей внутри него. Но нет никакой темноты. Он просто был глуп и слишком мал, чтобы понять, что он может противостоять отцу. Он не виноват, что все так вышло.
— Такое не забывается, — вздыхает брат и хмурится. Ему точно не нравится, к чему я клоню.
— Я сделаю это не потому, что мне так хочется. А потому, что в ином случае пострадают все.
Артём смотрит на меня долгую минуту, садится на диван и смотрит прямо перед собой. Его кулаки сжаты, желваки ходят ходуном. Он злится – любой бы злился. На самом деле, мне очень жаль, что все так вышло. Он отличный брат, всегда оберегал меня от подобного дерьма, и я серьёзно благодарен ему за это. Пришло время отплатить.
— Ты этого не сделаешь, — наконец произносит Артём. Голос у него такой, будто чья-то невидимая рука сдавливает ему горло. Я буквально чувствую, как он винит себя во всем, и это убивает его.
— Сделаю. Мы можем делать что угодно: привлечь ребят моего отца, у которых ты раньше во главе стоял, полицию или ещё кого. Мы, может, даже его и задавим. Но ведь это Могила, — я горкько усмехаюсь и откидываюсь на спинку дивана с глухим ударом. Во мне так много злобы и агрессии сейчас, мне хочется забить этого ублюдка до смерти, бить до тех пор, пока я не перестану чувствовать костяшки у себя на кулаках. Но я бессилен. Прямо сейчас я просто бессилен, и это больше, чем просто хреново. — Он показывал мне фотографии родителей из Тайланда. Он просто взял и отправил туда людей, чтобы те следили за ними. Им уж точно ничего не стоило следить за Соней. Я не хочу – не могу – рисковать ими. Рисковать тобой. Понимаешь? Не заставляй меня это делать.
Мы оба молчали. В гостиной тикали часы, и с каждым едва слышном стуком секундной стрелки во мне что-то разбивалась. Артём всегда был тем, кого боялись. Он научил меня всему, что знал, чтобы я мог жить спокойной жизнью. Но ничего этого больше не будет. Должны быть какие-то пути, решения, но я уже не хочу бороться. Я отчаялся, смирился, и пусть это больно осознавать, но это правда. Больше нет ни сил, ни желания продолжать борьбу. А может я её даже и не начинал? Просто сразу сдался, опустил руки и решил молчать, как последний трус. Так оно и было, только это ничего не меняет.
— Он может просто убить тебя на этом посвящении, — вдруг хрипит Артём, заглушая мерное тиканье часов. Родная гостиная мне теперь казалось незнакомой, чужой, и я ощущал себя так же – незнакомым и чужим. — Старые счета со мной, знаешь ведь.
Я усмехаюсь, откинув голову на спинку дивана. Надо мной – белый натяжной потолок, глянцевый настолько, что в нем я вижу свое отражение. Он белый-белый, но в отражении тёмное пятно со своей историей, со своими мыслями, со своими страхами. Это пятно уже не человек, просто какая-то субстанция, полная смирения и отчаяния. И это пятно – я.
— Он может не сдержать своего слова и все равно будет угрожать всем, кто тебе дорог.
Артём прекрасно понимает, что я не могу так рисковать и не буду. Но все равно продолжает питать какие-то надежды, будто мы из какого-то сериала про мафию, где все обязательно должно закончиться хорошо. Но тут так не бывает. Здесь дети расплачиваются за поступки своих родителей. Здесь дети цепляются за свои семьи, потому что только там они могут почувствовать себя живыми и любимыми. Здесь все зависит от воли одного наглухо отбитого дяденьки, который жонглирует жизнями людей, как разноцветными шариками. Здесь не будет счастливого конца.
— Прости, Артём, — я поворачиваюсь к брату лицом. Он выглядит так, будто сейчас готов заплакать или снести тут все к чертям собачьим. Честно признаться, я разделяю его чувства. — Не вини себя ни в чем. Понял? И не накручивай. Свидимся ещё.
Брат усмехается и уже даже не утруждает себя наливать коньяк в стакан, хлещет прямо из горла. Затем передаёт бутылку мне.
— Конечно свидимся, куда ты денешься. Будешь приезжать к нам с Кирой в гости вместе с Соней...
Соня. Это имя ласкает мне слух, вызывает у меня улыбку. Вспоминаю её запах сладкой ваты, аромат и мягкость её губ. То, как она шептала моё имя сегодня утром, как хныкала мне на ухо. Нежность её кожи и шершавость шрамов у неё на ребрах, которые она наносила себе сама из-за чувства вины. Её печальный взгляд и тихий голос, ведающий мне о самых страшных её тайнах.
— Сколько времени должно пройти, чтобы понять, что любишь кого-то?
Артём раздумывает над моим вопросом, болтает наполовину опустошенной бутылкой коньяка, создавая в ней воронку.
— Да черт его знает, — наконец отвечает он. — Просто однажды наступает момент, когда ты понимаешь, что жизнь этого человека тебе дороже, чем своя собственная. Думаю, так.
Значит ли это, что я люблю её?