Второй шанс

Антон

Мы все так же сидели с Артёмом в гостиной. Оба уже достаточно пьяные, чтобы обсуждать какие-то вещи, который на трезвую голову мы бы не смогли озвучить, но все ещё адекватные. Брат смотрит в потолок, откинув голову на спинку кресла. В глянцевом потолке – наши искаженные отражения. Он рассматривает их, и мне интересно, о чем именно он думает. Хотя я догадываюсь.

— Не вини себя, — прерываю я наше молчание. — Ты сделал все, чтобы и я, и мама были в порядке. Спасибо, Артём. Теперь моя очередь.

Он все ещё думает, что можно что-то сделать, все ещё верит, что я поддержу его сумасшедшую идею, рискнув жизнями дорогих мне людей. Но я скорее сдохну, нежели сделаю это. Артём усмехается куда-то в потолок, прикрывает глаза и и вытягивает ноги.

— Я когда маленьким был, батя постоянно травку домой таскал, оружие всякое. — Я поворачиваюсь к Артёму, но он все так же сидит с закрытыми глазами, и выглядит так, будто совсем затерялся в своих воспоминаниях. О таком дерьме я ещё не слышал. — Мы жили очень небогато, и он постоянно закусывался с местными. Это он позже стал важным дядькой с кучей шестерок, которые все для него делают. А раньше он лез в эту грязь сам, вовлекал в это и меня, и маму. Во мне он видел того, кто продолжит его дело, которое только зарождалось тогда.

— Ты не твой отец.

Артём молчит, ничего не отвечает, но было видно, что для него эти слова несут огромную значимость. Столько времени прошло, и только сейчас я понимаю, почему он именно такой, какой есть: не верит, что его можно любить, и не верил – исключительно благодаря Кире я употребляю это слово в прошедшем времени, – что может любить сам, озлобленный, но, на самом деле, просто запуганный перспективой стать однажды таким же, как отец. Я знал об этом и раньше, но теперь лишь убедился в этом окончательно. Но Артём ещё не договорил:

— Когда мне было восемь, отец заставлял меня лупасить свою стенку в комнате, чтобы кулаки сбить, а после при ударе боли не чувствовать. Я даже помню те обои: тускло-зелёные, с мишками в каких-то пончо, которые пытаются перебраться через болото, поросшее камышами. Вштыренный кто-то рисовал, — Артём усмехается, стараясь сделать вид, что находит это забавным. Но его всего коробит, а глаза все так же прикрыты под дрожащими веками, и каждый раз, когда слово вылетает из его рта, он сжимается, как от боли или от её ожидания. Будто боится, что ударят за то, что он слишком много рассказывает. —
Я колотил стенку, как он и сказал. А как иначе? И мама, и я всегда слушались его безоговорочно. Иначе было бы плохо... Я лупасил эту стену, костяшки пальцев уже почти кровоточили; сначала я бил несильно, жалел руки, а потом получил за это по шапке от отца. И все, что мне оставалось делать, – стоять и бить. Стоять и бить.

Его голос перешёл на хриплый шёпот. Для меня не сюрприз, что его батя – ублюдок, но я даже представить не мог, что настолько, чтобы творить такую херню со своим собственным ребёнком лишь из-за одержимостью идеей продолжить свое дело.

— Он больной, — я посылаю брату сочувствующий взгляд, но тот даже не смотрит.

Артём кивает. — Я знаю. Он серьёзно был болен, тяжёлое детство, вся херня. — Брат пожимает плечами – очередная попытка сделать наш разговор пустячным – и отпивает ещё коньяка. — Не так давно, может, года два назад, он начал ходить к врачу и пить какие-то колеса. Вроде, помогает. Но сейчас не об этом. После этого случая они с матушкой начали ссориться. Скандалили вечно, но отец руки не распускал, а мы все равно его боялись: он умел запугать человека одним лишь взглядом и просто мастерски унижал. Когда он хотел, все, кто его слышали, чувствовали себя ничтожным дерьмом. И вот после очередной такой ссоры, когда аргументы у него кончились, он ударил её, пощёчину дал. Мне девять, у меня слезы по лицу ручьём бегут, а я прыгаю на него и кусаю за ногу, как голодный шакаленок. Кричу, чтобы он мою маму не трогал, а мама смотрит на всю эту картину и тоже плачет. После этого она собрала вещи и ушла.

Не могу вспомнить, когда я видел его таким открытым и отчаянным одновременно в последний раз. Каждый из нас постоянно стремится помочь второму, но как помочь Артёму сейчас я не имею ни малейшего понятия. Нужно что-то сказать, но что тут скажешь? Я пытаюсь доказать ему, что он не плохой человек, примерно с того самого момента, как он переступил порог этого дома впервые; ему было двенадцать, уже тогда он был озлобленным на всех и вся, и единственным человеком, с которым он охотно общался, была мама.

— Когда она ушла, начался настоящий ад. Чего отец со мной только не делал... Все думал, что так поможет мне твёрдо встать на ноги в этом жестоком и безжалостном мире. Но все, что было действительно жестоким и безжалостным, было лишь в моем отце. Мама поняла это и ушла. А меня оставила, — Артём замолкает, бегает глазами по глянцевому потолку. Он выглядит слишком потерянным, расстроенным и бессильным, но все равно находит в себе силы доверять. — Я не обижаюсь на неё. Тогда – да. Но со временем я понял, что, возьми она меня с собой, отец бы просто её грохнул. Он действительно был одержим идеей наследника настолько сильно, что порой казался по-настоящему сумасшедшим.

Он вздыхает и проводит руками по волосам – наш общий с ним жест, – смотрит на меня, и сейчас мне кажется, что Артём – все тот же маленький озлобленный и одновременно с тем печальный мальчишка. Мы встаём с братом почти одновременно и выходим на веранду; Артём достаёт пачку сигарет из переднего кармана своих темных поношенных джинс, выуживает две сигареты, предлагает одну мне. И я, конечно, соглашаюсь. Уже нет смысла беречь себя. Да и был ли он хоть когда-то?

— А потом я стал старше, умнее, — продолжает брат свой рассказ, облокотившись о веранду. Дым тонкими струйками исходил от сигарет, где-то в конце улицы сигналила машина. — Понял, как можно связаться с мамой, чтобы отец не узнал.

— Он запрещал тебе с ней общаться? — недоуменно спрашиваю я. Артём кивает и пожимает плечами; вновь затягивается. — Вот урод.

— Ага. Ну, когда я наконец вышел с ней на связь, первое время не знал, как с ней общаться. Обида-то все-таки осталась во мне, крепко засела. Я был обиженным и вечно побитым ребёнком, а мамина нежность для меня – лучший подарок, который мне вообще могла предоставить жизнь.

Он замолкает, и мы оба молча стоим, вглядываясь в грязь у нас на заднем дворе. Некоторые дети мечтали о новых игрушках, роликах, коньках или кожаном мяче. Артём мечтал о тепле и заботе. Я знал, что у него было трудное детство, знал, что его отец – настоящее ничтожество. Но я даже представить не мог, что он настолько конченый, и мне действительно больно – ужасно больно – за своего брата. Он заслуживал лучшего детства, чем у него было, и я не понимаю, почему все так несправедливо порой. Почему люди не ценят, когда у них есть полная и более-менее счастливая семья, ведь, если начистоту, нет ничего идеального в нашей жизни. В том числе, и семьи. Всегда есть какие-то проблемы, но вы решаете их – вместе.

Едва я представляю этого маленького испуганного мальчишку с побоями, мне хочется зажать уши и громко кричать, пока не сорвешь горло. Такое чувство возникает, когда ты все бы отдал, чтобы помочь кому-то, но проблема именно в том, что ты бессилен. Так вышло с Артёмом. А вышло ли так же с Соней? Все эти её синяки, ушибы... Отчим, разговоров о котором он так искусно избегает. Интересно, узнаю ли я об этом хоть когда-нибудь, если учесть, что, едва узнав о том дерьме, в которое я вляпался, она вряд ли останется со мной?

— Когда у мама узнала, какое дерьмо творится, она меня забрала. Я боялся, что и в вашем доме все будет по-прежнему. Сразу начал ненавидеть твоего отца и тебя, если честно, тоже, — Артём сдавленно смеётся и пихает меня плечом. Я кисло ему улыбаюсь, стараясь устоять на ногах от его толчка: алкоголь все-таки свое сделал. Как я поеду на этот склад – непонятно. — Переступил порог и вижу высокого мужика, как из мультиков про дядю Стёпу, знаешь. А рядом шкет ещё какой-то, вылитый отец. — Теперь моя очередь пихать брата в плечо. — А потом эти люди стали мне настоящей семьёй, и прямо сейчас все катится к чертям собачьим, а я ничего не могу сделать.

Мы оба вздыхаем и смотрим на задний двор: старые качели из шины, которые мы делали вместе с отцом, бассейн, весь в грязи, как обычно это бывает в такую погоду, пятачок ровной земли, куда летом ставится мангал. Все это так давно знакомо, столько воспоминаний зародилось здесь, прямо на этом дворике, а мы просто стоим и думаем, в какой момент наступила та самая точка невозврата, и все пошло под откос.

— Ты и не должен ничего делать, — я тушу сигарету о стенку пепельницы, стоящей на перилах веранды. — Я сам все это сделал, сам. Ни ты, ни отец не виноваты. Запомни это и прекрати винить себя во всем дерьме.

Артём даже не смотрит на меня, выбрасывает бычок на улицу – мама бы уже ему вломила, если бы это увидела, честное слово – и проходит в дом. Я иду вслед за ним, не зная, как вести себя после всего этого по отношению к Артёму. Понятное дело, по большому счету ничего не изменилось, но именно сегодня он рассказал то, о чем рассказывать прежде желания не имел. Неужели он сделал это специально, ожидая, что я доверюсь ему в ответ?

Жаль, что я не могу этого сделать.

— Спасибо, — говорю я ему в спину. Артём останавливается у раздвижных дверей на веранду, даже не поворачиваясь ко мне лицом.

— Замолчи. Один хрен все зря.

Чувствую себя последним ублюдком, но напоминаю себе, что так оно и есть. Лучше всем держаться от меня подальше. И плевать, что это последнее, чего я хочу.

Покидаю веранду и захожу в дом. В гостиной на диване сидит Артём, листая каналы по ящику.

А рядом с ним – Соня.

Я обожаю эту девушку. Я знаю, что должен держаться от неё подальше, но больше всего на свете хочу ощущать запах и шероховатость её кожи. Через примерно два часа я должен сесть в машину и поехать в сторону склада. Каким образом я улизну от неё, если я не просто не смогу, но и не захочу?

Сажусь к ним. Мы с ней даже не здороваемся, я просто обнимаю её, будто здесь ей и самое место. Будто мой дом – её дом, и она здесь не на правах гостьи. Она также и в мою жизнь ворвалась – ей не нужно было приглашения. Она – человек, ради которого ты хочешь поменять все.

Она – человек, давший мне второй шанс. Вне зависимости от того, заслуживаю я его или нет.