Второй шанс

Антон

Спустя час мы все так же сидим в её комнате. Молчим: каждый думает о своём. Но нам не нужны слова, чтобы понимать чувства друг друга. Это дорогого стоит.

Вся эта штука с дохлой птичкой – странный способ запугивания для Могилы. Он бы как-то да подписался: попросил бы передать привет мне в этой странной записке, просто бы написал имя отправителя или ещё какая чертовщина. Это упырь любит, когда его имя вертится у всех на языках. Ни закона, ни огласки он не боится, что уже и ежу понятно. Но больше такую херню выкинуть некому, просто потому, что настолько отбитых и бесстрашных здесь больше нет. Так или иначе, я боюсь за Соню. Ей нельзя больше жить здесь, да и Стёпке тоже.

Соня лежит головой у меня на груди, моё сердце бьётся прямо под её ухом. Это как очередное напоминание тому, что Соня – единственная, кто  способен заставить меня чувствовать себя живым. Без вранья и каких-то деланных улыбок. Мне не нужно все это, когда я рядом с ней. Мне вообще больше ничего не нужно, и я не знаю, что делать с этим. А нужно ли вообще что-то с этим делать? Очень хочется пустить все на самотёк, забыть о том, что скоро она отвернется от меня, и наслаждаться каждым мигом, проведённым с ней.

Я наклоняюсь к ней, чуть сползая вниз, чтобы наши лица были друг напротив друга. Запах сладкой ваты окутывает меня, и я блаженно вдыхаю его. Тепло её кожи чувствуется даже через слои одежды. Интересно, каково это, ощущать соприкосновение моей голой кожи с её? Ощущать себя в ней?

Готов поставить все, что у меня есть, на то, что это просто охренительно как горячо.

Я не хочу мучить её распросами, хотя вижу, что у неё есть какие-то мысли по поводу этой мёртвой птицы. Либо это слишком сильно загрузило её. Я хочу быть тем, кто сможет оградить её от всего дерьма, тем, кто поможет справиться со всем этим, и я собираюсь сделать это прямо сейчас.

Тянусь к ней ещё ближе, беру её пальцами за подбородок; огонёк предвкушения вспыхивает в её глазах, она смотрит на мои губы, и это заводит меня до чёртиков. Я накрываю её рот своим, наши языки сплетаются в жарком танце, и я хочу затеряться в этом моменте и никогда не выходить из дома. Остаться рядом с ней в кровати и наслаждаться друг другом ровно столько, сколько сможем. Я аккуратно пальцами касаюсь её живота под лёгким материалом футболки, чувствуя, как кожа Сони покрывается мурашками. Моя ладонь поднимается выше, но мне страшно; жду, пока она скажет, чтобы я прекратил, но она обнимает меня за шею и целует совсем отчаянно. Будто прощаясь.
Поглаживаю её выпирающие ребра, отмечая, какая же у неё нежная кожа. Но в некоторых местах она чуть шершавая, будто от мелких царапин или шрамов, и я смахиваю все на то, что мне показалось. Прямо сейчас я не могу думать ни о чем другом, лишь хочу попробовать её на вкус, быть в ней. Хочу, чтобы она мне доверяла.

Я накрываю ладонью её грудь, и Соня чуть стонет мне прямо в губы. Она теребит край моей футболки и чуть хнычет; черт возьми, мне башню сносит из-за всех этих стонов и блаженных всхлипов, которые издаёт эта девочка. Понимаю, чего она хочет, и быстро снимаю футболку, стараясь не отрываться от её губ. Мы целуемся яростно, страстно, отчаянно, её губы чуть припухли и раскраснелись, прямо как и её щеки. Она очаровательна. Она самая красивая и восхитительная девушка из всех, которые вообще есть на планете, и я очень хочу закричать об этом прямо сейчас – настолько она наполняет меня жизнью. Это странно, чертовски странно, но я не хочу бежать от себя больше.

Покрываю её шею и ключицы влажными поцелуями, исследую её тело под тонкой тканью футболки, доходящей Соне до середины бедра, её пальцы путаются у меня в волосах. Моя правая рука спускается ниже, к кружеву её белья, и я поднимаю не неё свой взгляд, как бы спрашивая разрешения. Глаза Сони затуманены, она тяжело дышит и выгибается под моей рукой, но не останавливает меня.

— Пожалуйста, — хнычет она, когда мои пальцы касаются её там. Я целую её в губы, ритмичными аккуратными точками погружаюсь в неё пальцем. Она такая узкая и тёплая, черт. Мне придётся приложить много усилий, чтобы сдержать себя.

Я ловлю её стоны и всхлипы – самые сексуальные звуки, что я когда-либо слышал – своим ртом, чувствуя, как её пробирает блаженная дрожь; она закусывает губу и откидывает голову назад, изогнувшись дугой. Она тихо стонет моё имя, и я готов взять свои слова назад: вот самый сексуальный звук, который я слышал. Я вновь целую её и вытаскиваю пальцы из её лона. Я хочу её прямо здесь и прямо сейчас больше, чем кого-либо вообще, но я не собираюсь торопить её.

Спустя несколько минут, когда у обоих было восстановленно дыхание, мы снова лежали и молчали, каждый думая о своём. Наши ноги переплелись, Соня пальцами выводила какие-то узоры на моей груди. На улице уже совсем светло, и, кажется, сегодня в школе нас не увидят.

— Ты считаешь, что все это было ошибкой, да? — вдруг дрогнувшим голосом спрашивает Соня. Она выглядит как фарфоровая кукла: бледная, с распухшими от поцелуев губами и до невозможного печальная.

Я смотрю на неё, пытаясь понять, шутит ли она. Но нет, Соне не до шуток. Она всерьёз так считает, и что-то внутри меня сжимается, будто от удара.

— Нет, черт, — я качаю головой и беру ее лицо в свои ладони. — Не думай так, пожалуйста. Скажи мне, если я слишком далеко зашёл, и такого больше не повторится, пока ты не будешь готова. Но это ни в коем разе не было ошибкой. Клянусь.

Она вздыхает и выглядит так, будто сейчас заплачет. Я вновь целую её, более трепетно и нежно, чем в предыдущие разы. Бережно щиплю её нижнюю губу своими, голова кружится от её запаха, вкуса её губ, её неопытности. Вновь лезу ладонью под Сонину футболку, чуть приподнимаю её край, намекая, что пора бы избавиться от этого несчастного предмета одежды. Но Соня испуганно смотрит на меня, и я понимаю, что к этому она ещё не готова. Хорошо. Просто кладу руку ей на ребра, и снова ощущаю эту шершавость. Мне не кажется. Она ерзает под моей рукой, и я разрываю поцелуй, смотрю на неё вопросительно. Соня молчит и избегает моего взгляда; её рука сжимает мою ладонь, которая лежит у неё на ребрах.

— Что это? — мой голос хриплый, тихий. Это определённо шрамы. Мне даже не нужно поднимать её футболку, чтобы понять, что на её ребрах долбанные шрамы. Я знаю, что это такое. — Соня, скажи мне, что это? Пожалуйста?

Она крепко зажмуривается, её губы мелко трясутся – верный признак накатывающей на неё истерики. Мне больно за неё. Я прижимаю её дрожащее тело к себе, лицом она уткнулась мне в грудь. Я чувствую влагу на своей коже и понимаю, что она плачет. Соня тихонько всхлипывает, и я крепче сжимаю её в своих объятиях. Шепчу слова успокоения, но понимаю, что это не поможет. Ей нужно открыться, высказаться, и тогда это дерьмо не будет таким тяжёлым, каким оно кажется ей сейчас. Мать твою, почему в этой жизни все всегда так сложно? У неё чёртова туча секретов, и каждый из них своей тяжестью тянет её на дно. Её хрупкие плечи не выдержат всего этого, и мы оба это понимаем.

— Мы со всем справимся, — шепчу ей я, — вместе. Только верь мне.

— Я не заслуживаю этого, — едва слышно говорит она между всхлипами. Её голос дрожит, и это невыносимо, честно. — Я убила её, Антон. Я не хотела, но я это сделала. Я так любила её. Так любила...

Она снова всхлипывает, слезы стекают по моей груди, а у меня язык не поворачивается спросить, о ком и о чем идёт речь. Я не знаю, как унять её боль. Почему она считает себя виноватой во всем? Она не могла никого убить. Соня рассыпается у меня на руках, и я не знаю, как обратно собрать её по частям, как сделала это Соня со мной.

— Расскажи мне. Доверься мне.

Требую доверия, а сам завтра должен пройти посвящение в шайку Могилы. Двуличный ублюдок.

Соня глубоко вздыхает несколько раз подряд, успокаиваясь. Я знаю её. Знаю, что Соне будет стыдно за то, что она показала свою слабость – для неё любые эмоции – слабость, как я уже успел заметить – кому-то, то есть мне. Кажется, у нас у обоих проблемы с доверием. Она выкручивается из моих рук и садится. Я не возражаю, сажусь рядом. Вижу, как Соня поджимает колени к груди и снова глубоко дышит. На её лице дорожки от слез, глаза красные и воспаленные от слез. Беру её за руку и переплетаю свои пальцы с её. Я должен знать, что она чувствует мою поддержку в любое время дня и ночи.

— Моей сестре Ане в тот день исполнялось четыре годика, — начинает Соня севшим от рыданий голосом. — Праздник устроили отменный: собрали почти всю округу, детей было просто выше крыши, музыка, бассейн, который так любила Аня, и прочее. Она обожала плавать, просто до безумия, — девушка грустно усмехается, смотря куда-то в пустоту. Я сжимаю ее руку, но не слишком нарушаю её личного пространства. — Я обожала Аню. Так же, как и обожаю Стёпку. Рада была просто видеть её улыбку. Мне казалось, что счастливей, чем в день её рождения, я быть не смогу, ведь Аня была так счастлива этому празднику... Вечером, когда уже все разошлись, нашу семью позвали в гости. Но Аня не захотела: она очень хотела ещё поплавать, и я согласилась посидеть с ней. Никто не беспокоился: мне было почти пятнадцать, и я постоянно возилась то со Стёпой, то с Аней. Мне доверяли. Села около бассейна, пока мелкая в этом своём надувном круге плескалась. И знаешь что? Уснула.

Соня нервно сглатывает; я понимаю, что во время её рассказа почти не дышал.

— Она утонула. Наверняка кричала. Но я не слышала. Я спала.

Голос Сони надламывается, и она больше ничего не говорит. Её плечи сотрясаются от рыданий, и я сгребаю её в охапку, качаю из стороны в сторону, как ребёнка, и повторяю пресловутое «ччч».

— Ты не виновата, — шепчу я, гладя её по голове. — Ты ни в чем не виновата, Сонь. Ты заслуживаешь счастья, только не беги от него, слышишь? Прекрати наказывать себя. Ты ни в чем не виновата.

И вновь всхлипы. — Моя мать подсела на таблетки. Из-за меня. Сейчас она на лечении в наркологичке. Из-за меня. У отчима съехала крыша. Тоже из-за меня. Я во всем виновата, Антон. Только я. Мама называла её своей птичкой. Она была ангелочком – маленьким, милым и невинным. Но я убила её. Я спала, пока она тонула. Я спала, пока она кричала и надеялась, что её спасут. Я убила её.