Глава 20
Соня
Я сижу у себя в комнате, у самого окна, подле кровати. Глаза жжёт, меня пробивает крупная дрожь. Ногтями впиваюсь в колени, прижатые к груди, и стараюсь не поворачивать голову влево. Кто бы это ни был, он хотел, чтобы я испугалась. У него вышло.
В панике я обежала весь дом – абсолютно безоружная, испуганная и жалкая, – но никаких признаков проникновения не обнаружила. Стёпа мирно посапывает у семья в постели, Олег храпит во всю в гостевой комнате на первом этаже, у самого входа, не сумев дойти до своей спальни после весёлого вечера. Все везде как обычно, но только не в моей комнате. Зачем я в неё вернулась? Непонятно. Может, потому что хотела проверить, произошло ли это на самом деле. Может, потому что надеялась на то, что это был страшный сон, который отчего-то казался до невозможности реальным.
Меня трясло; казалось, что в комнате слишком мало воздуха, а тот, что был в этих стенах, будто отравлен. Он проникал в мои лёгкие и душил меня. Мои глаза были прикованы к мёртвой птице на полу моей комнаты, осколкам стекла вокруг и записке. Из-за разбитого окна в комнате стоял сквозняк, но я практически не ощущала этого холода. Мои ступни жгло: наверное, поранилась, когда металась по комнате, испугавшись.
Мне так стыдно, что я разбудила Антона, но страх во мне казался намного больше, чем чувство смущения или стыда. Когда он приехал и позвонил мне, попросив впустить его в дом, мне казалось, что я совершенно ничего не чувствую. Что я – не я вовсе, и все это не может происходить со мной. Не здесь, не в нашем доме, где в соседней от меня комнате спит мой младший брат, где хранятся фотоальбомы, мамины вещи и какие-то предметы, хранящие воспоминания тех времен, когда все было хорошо.
Почему это происходит? Что мы сделали плохого и кому? Почему именно мы?
Столько вопросов крутилось в моей голове, столько опасений заставляли моё тело биться в крупной дрожи на полу своей комнаты, но ни одного объяснения мне в голову не приходило. Это чья-то шутка. Просто подшутили какие-то подростки, и все тут. А я, как всегда, слишком паникую и слишком себя накручиваю.
Наконец встаю с пола, смотрю себе под ноги, стараясь обходить стороной осколки, и вижу прямо под окном камень: им-то сначала и разбили окно, чтобы кинуть эту чёртову дохлую птичку с весточкой.
Бедная птичка.
Тихонько проскальзываю за дверь, иду к воротам. По ту сторону стоит Антон – наверняка невыспавшийся и напуганный. Я не могла рассказать ему все сразу по телефону, потому что думала, что меня или его прослушивают. После всего, что произошло, я даже готова поверить и в это.
Я открываю калитку, и Антон едва ли не сбивает меня с ног: залетает на участок, тяжело дыша; в глазах лихорадочный блеск, когда он смотрит на меня. Видя, что со мной все в порядке, заметно расслабляется, но его грудь продолжает высоко вздыматься. Он подходит ко мне, осматривая с ног до головы, проверяя наличие каких-либо увечий. Я думала, он будет зол, но он так напуган, и я не могу поверить, что из-за меня. Я уже жалею, что подорвала его и так сильно заставила волноваться. Но с ним так спокойно. Когда я вижу его, все становится проще, никаких страхов нет, и прошлого – тоже. Я не знаю, почему это происходит, не знаю, как долго продлится то, что у нас с ним сейчас. Нет никакой уверенности в завтрашнем дне, да даже в сегодняшнем я не особо уверена. Но одно я знаю точно: с ним я чувствую себя другой. Не той побитой собакой, воющей от боли, какую из меня любит делать отчим; не той маленькой девочкой, которая чертовски привязана к матери и все боится, что та её до сих пор не простила; не той старающейся думать, что у неё все получится, девушкой, которая понимает, что у неё нихрена не выйдет потащить почти всю семью на себе. Я просто... я. Соня, любящая петь все, что вертится на языке, читать все, что приглянется на полке в библиотеке, грезить о том, какую профессию она получит.
— В доме кто-то есть? Из чужих? — тихо спрашивает он, и я слышу, как его голос чуть дрожит. Господи, какая я дура. Только испугала его зря.
Я качаю головой, поджав губы. В этот же момент Антон подрывается ко мне и лихорадочно прижимает меня к своей крепкой вздымающейся от тяжелого дыхания груди. Мне кажется, будто я чувствую, как дико бьётся его сердце под плотной тканью толстовки, а может, это бьётся моё. Я вдыхаю его запах, ногтями цепляясь за кофту; кажется, будто он сейчас исчезнет, испарится, и я снова останусь одна наедине с этой птичкой.
— Я так испугался, — шепчет он мне в макушку, и искренность в его голосе так поражает меня. Мне хочется ударить себя за то, что заставила его так волноваться.
А солнце уже вставало.
Я обнимаю его за шею, тянусь к нему на носочках и прокладываю дорожку от ключиц до подбородка лихорадочными поцелуями сухими холодными губами. Целую уголки его рта, которые так красиво изгибаются, когда улыбка его искренна, что у меня трепещет сердце. Он языком проводит по очертаниям моей нижней губы, ловит мой равный вздох своим ртом, крепко держит меня в своих руках. Меня снова трясёт, но эта дрожь другая, сладкая. Мои пальцы впиваются в его спину, плечи, затем путаются в волосах. Дышать уже нечем, но мы не можем выпустить друг друга из своих рук, будто это все в последний раз: поцелуи, учащенное дыхание, лихорадочные прикосновения, его томный взгляд, предназначенный мне одной, мои рваные вздохи, предназначенные ему одному. Ты никогда не знаешь, что ждёт тебя завтра, и каждый человек, которого ты видишь сегодня, может уйти из твоей жизни раз и навсегда по одному щелчку пальцев, и сейчас, осознавая это, мы отчаянно цеплялись друг за друга.
— Ты опять выбежала на улицу почти раздетая, — шепчет он, приложившись своим лбом к моему. То, с какой заботой он сказал это, заставляет меня растечься в маленькую лужицу прямо перед домом.
Я пожимаю плечами и провожу рукой по его щеке. — Торопилась.
Спустя минут десять я стою в дверном проёме своей комнаты, глядя, как Антон нервно расхаживает из стороны в сторону. Мы быстро собрали и выкинули все осколки, избавились от камня и трупа бедной птички (как оказалось, то был маленький ни в чем не повинный орлёнок), но записку оставили. Антон сжимал её в кулаке, пока ходил туда-сюда по мой комнате, нервно ероша волосы и потирая шею.
— Вот же ублюдки, — рычит он, не выдержав. Я шикаю на него, чтобв он поубавил пыл, иначе такими темпами мы весь дом перебудим. Олег, может быть, и не встанет, а вот Стёпка прибежить на раз плюнуть и не упустит возможности позадевать Антона. Мелкий проказник. — Птицы дохлые, окна разбитые, записки всякие с ребусами, – фильмов насмотрелись, что ли? — уже тише возмущается парень. — «Маленькая птичка хочет домой»? Что за чертовщина?
Прохожу в комнату, сажусь на кровать и кутаюсь в одеяло: от дырки в окне теплее тут не становится. Что делать с этим самым окном я не имела ни малейшего понятия. Объяснюсь как-нибудь перед Олегом, может, он согласится поменять окно. Если не согласится, залеплю чем-нибудь. Вариантов не так уж и много.
Антон вздыхает и кладёт записку на рабочий стол. Нервно проводит рукой по волосам, и мне захотелось сделать тоже самое: его русые волосы были взъерошены в очаровательном беспорядке, и Ветров сейчас казался младше лет на пять. Он садится рядом со мной, обнимает меня за плечи и целует в макушку – он часто так делает. К этому легко привыкнуть.
— Расскажи, как это произошло, — просит он, гладя меня по спине. Я вдруг почувствовала себя такой маленькой и запуганной, и прямо сейчас я была готова рассказать ему все, что он попросил бы.
— Нечего рассказывать. Я просто спала, — начинаю я, положив подбородок на поджатые к груди колени – совсем как маленькая. — Потом грохот и звук бьющегося стекла. Я проснулась, но все ещё думала, что мне это все снится. Затем вижу, как в окно закидывают что-то тёмное, позже стало понятно, что это птица. И все. Ничего. Я просто сидела на кровати и смотрела на пол, даже не додумалась броситься к окну и увидеть хотя бы очертания этого подкидывателя птичьих трупов. После рассмотрела все поближе, прочла записку, но легче от этого не стало. Проверила комнату Стёпки, затем, когда уже более-менее успокоилась, обошла дом. Ничего. Кто-то специально хотел довести именно меня, вот и все. Говорю же, нечего рассказывать.
Я прикрываю глаза и льну к Антону. Маленькая девочка с вьющимися тёмными волосами, как у отца. Глаза карие, отливают золотом на солнце, а в них пляшут смешинки. Выпавший зубик, розовая юбка платья, глупые бантики, оторванные от вещей. И шары – много шаров. Потому что в тот день у неё был день рождения. Та девочка любила шары. А ещё любила плавать, просто до безумия. Рвалась к воде, постоянно. Она постоянно бегала, взмахивая руками, будто сейчас взлетит.
Мама называла её своей птичкой.
Я вздыхаю и закрываю глаза. Нет. Просто совпадение. Чёртово совпадение.
Кто я? Я не знаю. Знаю, что меня зовут Соня Шатохина. Знаю, что скоро мне исполнится восемнадцать.
А ещё знаю, что я убила свою сестру.