Второй шанс

Антон

— Я говорил вам сотню раз и ещё раз скажу: это не моё.

Женщина, сидящая по другую сторону стола, выгнула тонкую подведенную бровь.

— И ещё раз скажешь, что тебе подкинули? — она явно насмехалась надо мной, и меня останавливало лишь то, что это женщина. — Ты не представляешь, сколько тут было таких. Они сидели так же, как и ты, в моем кабинете и так же, как и ты, утверждали, что их подставили, а на самом деле они травили всех, кто готов был отдать им деньги: детей, беременных, инвалидов.

Как же полицейские, оказывается, любят долгие красивые разговоры. Таким образом они чувствуют себя героями, которые защищают мир от чёрствых до глубины души преступников вроде меня. Эти герои делают все бескорыстно и самозабвенно, и их плащи развеваются на ветру, пока служители правопорядка уходят в закат с чувством выполненного долга...

— Но только понимаешь, Ветров... Лишь в единичных случаях они действительно оказывались «чистыми».

— Сейчас как раз такой случай.

— Прекрати вести себя как ребёнок. Ты уже совершеннолетний и понесёшь наказание в полной мере.

Женщина встаёт из-за стола и начинает мерить свой рабочий кабинет размашистыми шагами.

— Кто твой дилер?

Я вздыхаю, закрыв лицо руками. Господи, как в дешёвом сериале. Так ещё и российском. Может быть, откуда-то из-за шкафа выскочит худенький дяденька с криками: «Улыбайтесь, вас снимает скрытая камера!». Но почему-то кто-то не торопился обрадовать меня этими новостями, потому что это, блять, происходит на самом деле.

— Я бы с радостью вам сообщил, кто мой поставщик, если бы, мать его, покупал хоть что-то из этого, — я киваю на пакет с вещдоками, лежащий у неё на столе. Честно сказать, я не помню, как её зовут, хотя точно уверен, что она представлялась.

Товарищ полицейский подходит ко мне и ударяет ладонью о стол, прямо перед моим носом. Я не шелохнулся, а вот все, что стояло у неё на столе, подпрыгнуло.

— Что ты себе позволяешь? — размеренно процедила она сквозь зубы. — Следи за своим мерзким языком, Ветров.

Я поднимаю руки в знак капитуляции, показывая, что буду вести себя как паинька в дальнейшем. На самом деле, будь передо мной мужчина, я бы уже давно ввязался в драку. Та же история с той дамой с собачкой, весом с меня. Ну, может килограмм на десять меньше.

— Откуда у тебя это?

— Спросите у Зубова, — рычу я, вспомнив о Денисе. Те же самые вещества у этого утырка и смс-ка от Могилы. Вообще никаких подозрений не наводит, ни разу. Точно. Сообщение. — У меня есть косвенное доказательство того, что меня серьёзно хотели подставить.

Женщина взирает на меня с «давай, удиви меня» лицом, присев на краешек стола. Ей лет сорок, не больше. Она выглядит молодо и явно держит себя в форме. А ещё, что самое важное, производит впечатление более-менее честного человека. В общем, из тех, с кем взятки не прокатят. То что нужно.

Я киваю головой на стопку изъятых у меня вещей: ключи от машины, ключи от дома, бумажник и телефон. Но вдруг понимаю: если я настучу, как последний дятел, проблем будет больше. Намного больше. И речь не только о моей морде – всей моей семье будет грозить опасность, а Могила все решит с ментами на раз плюнуть. В общем, сказать, что я попал, – ничего не сказать.

— Нет, ничего. Извините, — бормочу я, мотая головой; следователь кивает, будто это было ожидаемо.

Сумасшедший дом. За чёртовы две недели моя жизнь перевернулась с ног на голову: я обрел, затем потерял, потом опять обрёл и, видимо, опять потерял человека, который способен сделать меня счастливым, понял, что не люблю девушку, по которой с ума сходил последние полгода, ввязался в драку с группкой отморозков нашего края и, на десерт, угодил в участок с наркотой. Весьма, весьма насыщенно.

Женщина вздыхает, и я понимаю, что ничего хорошего она сказать мне не собирается. Хотя чего хорошего ты можешь ожидать, когда у тебя обнаруживают два пакета с наркотой?

— Ты не идёшь навстречу следствию, — она сокрушенно качает головой и вздыхает. — И понесёшь наказание со всей его строгостью. Ты мог бы помочь себе, но, увы, не стал.

Как трагично прозвучала последняя фраза. Меня почти задела.

В кабинет стучат. Я радуюсь, потому что надеюсь, что это пришли результаты моих анализов на присутствие сторонних веществ в моей крови, хотя сам понимаю, что так быстро все это не происходит. То, что я ничего не принимаю, вряд ли поможет мне значительно уменьшить тяжесть преступления, потому что хранение есть хранение, но надежда умирает последней. Как по мне, надежда – самое ужасное, что может чувствовать человек.

В кабинет заходит мужчина в порядком поднадоевшей мне полицейской форме. С видом важного индюка и грудью, выгнутой колесом, он проходит к моему следователю. Та явно пребывает не в восторге.

— Этого парня передали мне, — безапелляционным тоном заявляет этот мужик и жестом показывает мне подняться. Да черт с два я сдвинусь с места, пока не получу официального подтверждения. Попахивает вмешательством Могилы – снова.

— На каком основании?

Мужик суёт моему следователю какую-то бумажку прямо в лицо, на что та лишь морщится. Не сказал бы, что она из тех, кто молчит и терпит, но именно это сейчас она и делает. Видимо, этот чувак кто-то из влиятельных шишек.

— Хорошо, — кивает она, ознакомившись с содержимым документа. — Забирайте его.

Охренительно. Просто чудесно. Они разговаривают так, будто меня здесь и в помине нет.

— Вставай, — кидает мне этот хрен и разворачивается к дверям.

— Когда объясните мне, что происходит, тогда и пойду. Может быть.

Мужик разворачивается и смотрит на меня исподлобья. Глаза его наливаются кровью и руки сжимаются в кулаки. Я вдруг отмечаю, что он похож на Карлсона: низкий, коренастый и пузатый. А ещё наглый. Вот он производит впечатление человека, который ради денег надорвет себе задницу и отмажет кого угодно. Вот с таким Могила бы работал. Думаю, именно поэтому моё дело перекочевало к этому упырю.

— Не много ли ты хочешь?

Я поднимаюсь со стула и оказываюсь вплотную к этому хрену. Я выше его, моложе. Может быть, сильнее. И мы оба это понимаем. Мне уже нечего терять, а дать ему морду ничего не стоит.

— Не много. — Разминаю шею, кручу руками в кистях – обычный цирк для таких же пугливых и продажных засранцев, как он. Который, между прочим, отлично срабатывает: верный страж порядка строит небольшой такой кирпичный завод.

Мужик вытягивает голову и смотри из-за моего плеча на следователя, пока я продолжаю прожигать его взглядом и шумно дышать, раздувая ноздри.

— Оксана Валерьевна, не могли бы вы нас оставить?

— Ты выгоняешь её из её же собственного кабинета? Ты серьёзно? — хрен отходит от меня и достаёт телефон, опасливо поглядывая на меня. Следователь смотрит на меня напоследок и выходит из кабинета.

И её едва не сбивают с ног ребята Могилы, вваливающиеся в кабинет один за другим. Веселее и не придумаешь. Завидев подмогу, бравый полицейский вновь встал в горделивую позу и взирал на меня, как на дерьмо. Что ж, сейчас у него действительно есть некоторые преимущества. Точнее, все возможные.

Самым последним заходит Могила, аккуратно прикрыв за собой дверь. Чёртов гопник, ещё двумя годами ранее распевавший песни под гитару в глубинке, был одет в дорогой на вид чёрный строгий костюм и солидную белую рубашку. На руках – дорогие часы, ремень стоит как одна моя почка. Да и братки его одеты не как шпана с района. В общем, как мы могли заметить, Могила в деньгах нужды не имеет никакой. Даже не хочу думать, каким образом он это состояние день за днем строит.

Если считать этого полицейского Карлсона, против меня – пятеро человек. Есть ли у меня шансы? Никаких. Но что я делаю? Правильно. Бью Могилу в челюсть так быстро, что ни один из его тупоголовых придурков даже отреагировать не успевает. Когда до их непросветленных умов все-таки доходит, что произошло, двое из них заламывают мне руки, и я чувствую щекой шереховатость пола. Морщусь от боли, взрывающейся у меня в плечах, но не подаю виду.

— Это тебе за наркоту, — рычу я. — Ещё какую-нибудь херню выкинешь, я тебя убью, блять.

Слышу, как он смеётся. Отдаёт команду своим ребятам поднять меня, что они и делают.

Могила омерзительно улыбается прямо перед моим носом. — Ты не в том положении, чтобы угрожать мне.

Я хрипло смеюсь ему в лицо; выходит довольно жутко. За это сразу же получаю от него удар в подбородок, и моя голова откидывается назад. В глазах на миг потемнело, и все, о чем я думал в этот миг, это выстоять. Пережить. Не сдаваться. Когда есть ради чего бороться, можно горы свернуть.

Он за волосы возвращает мою голову в нормальное положение, и теперь удар приходится в нос. Пытаюсь вырваться, но двое его хлопцев держат меня, и все, что мне остаётся, – это терпеть. Думаю о матери – я обещал ей больше не впутываться в подобное. Он бьёт в печень. Сможет ли мне поверить Соня? Ещё один удар в челюсть. Отец и Артём будут винить во всем этом дерьме с наркотой, в первую очередь, самих себя, потому что каждый из них думает, что моя судьба – до сих пор их забота.

— Ты не представляешь, как ты жалок, Ветров.

Я смеюсь – надрывисто, хрипло. Смеюсь, а потом плюю ему в лицо собственной кровью. Вкус и запах железа, кажется, единственное, что я чувствую сейчас. Мне плевать, убьёт он меня сейчас или просто будет выбивать все дерьмо, пока не устанет. Но он просто вытирает лицо рукавом своей прежде белоснежной рубашки и проходит к столу. Садится на то место, где прежде сидела следователь, а его ребята садят меня напротив.

— Вот за это я тебя и уважаю. За то, что ты не сдаешься...

— Пошёл к черту.

Могила улыбается, и я с наслаждением смотрю на синяк на его челюсти. Странно, что он не выплюнул пару зубов после того, как я налетел на него. Этот ублюдок кивает кому-то из своей шайки, но мне слишком плевать, что будет дальше. Нет надежды, никакой. Вообще. Я не выберусь из этой грязи.

Кто-то передаёт ему пакет, Могила с отвратной улыбкой принимает его и награждает своего тупоголового слугу кивком – какая честь. Достает из пакета стопку фотографий и кидает все это добро передо мной на стол. На первой же фотографии, лежащий сверху, узнаю маму и отца: они идут вместе по набережной, взявшись за руки. На маме та туника, которой она хвасталась сегодня мне по Скайпу вчера вечером.

Это свежий снимок. Ему максимум дня два. Фото смазанное, но это точно они. И они не знают, что их снимают. Он отправил своих людей следить за моими родителями. Сукин сын. Ублюдок.

— Думаю, ты догадался: за ними следят.

Я рычу, как долбанное животное, но мне плевать. Я хочу убить его. Хочу услышать, как хрустят его кости, которые я переломаю ему в скором времени. Он пожалеет. Ещё как пожалеет.

Могила наслаждается тем, какое впечатление на меня оказали его слова и этот снимок. Затем достает следующий – снова родители. Уже в каком-то кабаке или что-то вроде. То же самое и на следующих четырех фотографиях. Когда он показывает следующую, я срываюсь с места и пытаюсь перевернуть стол на этого урода, несмотря на этих бугаев, которые держали меня за обе руки. Но мои попытки оборачиваются крахом, а один из этих упырей устраивает встречу моему лбу и тому треклятому столу. Блять. Голова гудит, в глазах все размыто, а по лицу течёт что-то тёплое. На фотографии Соня. Сегодня утром, видимо. Выходит из ворот своего дома и направляется сторону остановки.

— Симпатичная девчонка. Планирую с ней познакомиться. И моя ребята тоже не против с ней поразвлечься.

Лучше бы меня ударили. Несколько раз. Лучше бы убили.

— Если хочешь остаться в живых, ты и пальцем её не тронешь, — хриплю я; Могильников скупо улыбается. — Чего ты хочешь?

Могила смотрит на меня, вскинув брови.

— Как быстро. Но это чертовски правильное решение, приятель.

Он встаёт с кожаного кресла на колёсиках и обходит стол, направляясь ко мне. Я пытаюсь сфокусировать на нем свой взгляд, но все передо мной плывёт. Что-то тёплое все ещё течёт по моему лбу, виску, по моим губам. Уже плевать.

— В пятницу. В 19:00. Заброшенный склад. Там ты пройдёшь посвящение, и – ура! Будешь принят в наши круги. Не придёшь – и твоя семья, и эта девочка серьёзно пострадают.

Гребанный мудак. Да пропади все пропадом. Моя шкура ничего не стоит, но они...

— Ну ты и хуепутало, Саш, — выдавливаю я.

Парень смеётся. — Так понимаю, ты согласен.

Он все правильно понимает. Можно было бы придумать что-то, но... Это все бессмысленно. Он все равно найдёт места, куда удар придётся больнее всего.

Выхода нет. Я сдаюсь.