Второй шанс

Соня

Холодный кафель обжигал ступни. Капли воды катились по моим ключицам, плечам, груди, пока я завязывала мокрые волосы в хвост. Ночная рубашка прямо как из фильмов про путешественников во времени, которые мы обожали смотреть с мамой, едва доходили до середины бедра. Я поежилась от холода, царящего в ванной комнате, но выходить не спешила. Если я сейчас выйду, то непременно увижу маму с чемоданом, то есть, её отъезд станет реальным. Этот день настал.

Я просила Олега отправить её на лечение, но я даже представить не могла, каково это будет – жить без неё тут. Все будет по-другому, не так, как с ней. Я ненавидела одну только мысль о доме без неё. А теперь это все происходит на самом деле. Я не знаю, сколько её не будет: врачи будут решать, основываясь на степени зависимости и характере принимаемых препаратов. Это может затянуться на пару месяцев, а может и на полгода. Это чертовски долго. Но мы обе знали, что так будет лучше. По крайней мере, к этому мнению мы пришли в итоге.

Когда я показала маме брошюру этого лечебного центра (он по понятным причинам ни в коем случае не назывался лечебницей для душевно больных), она начала протестовать. Ей эта идея казалось сумасшедшей хотя бы потому, что она будет вынуждена оставить нас со Стёпой на долгий промежуток времени. Мама твёрдо заявила, что не собирается сваливать своих детей и дом на «левых теток». Но когда я сказала ей, что если она не завяжет со своими таблетками, то, как бы грубо и печально это ни звучало, она может оставить нас без матери не на полгода, а навсегда.

Такой аргумент казался мне особенно убедительным. И он сработал.

Два дня назад Олег вернулся с конгресса, и злился из-за каждой мелочи: сделка не состоялась, и его фирма была под угрозой банкротства вот уже который месяц. Естественно, вымещал злобу он своим любим способом – с помощью меня. Но, к его чести, он все-таки сдержал обещание и согласился отправить маму в этот пансионат (или как там они себя кличут). Все эти выходные мама собирала вещи и проводила как можно больше времени со мной и Стёпой. Когда брат узнал, что маме следует уехать, причём надолго, он плакал. Его отец жутко ненавидит, когда кто-то льёт слезы, но в данной ситуации он Стёпе не сделал никаких замечаний. Опять же, к его чести.

Казалось, даже Олег будет скучать по своей благоверной. От одной мысли о том, что он будет изменять ей теперь в открытую, а не так, как раньше, мне захотелось огреть его маминым чемоданом по голове.

Я вздыхаю и выхожу из ванной. В комнате теплее, но меня всю трясёт, и дело вовсе не в температуре. Я не знаю, как я буду тут без мамы. Как мы все тут будем. Но мне нужно оставаться сильной, чтобы потянуть Стёпу, потому что Олег только и умеет, что баловать его подарками и требовать от него «мужского» поведения: не рыдать, даже если очень больно, и постоянно все решать с помощью жёстких мер. В общем, родитель из него никудышный – про ситуацию со мной я вообще молчу, – но Стёпу он действительно любит. Даже если является гребанным уродом, не умеющим контролировать свой необузданный гнев.

Я потираю ребро и морщусь. Эта продуманная тварь никогда не трогает лицо, но позавчера, вернувшись с конгресса в наихеровейшем расположении духа, оставил синяк у меня на скуле. А ещё на ребрах. Маме я сказала, что ударилась о дверной косяк в темноте, и она вроде как поверила. А вот Стёпа даже спрашивать не стал: похоже, он и вправду знает, каким уродом может быть его отец.

Надеваю джинсы и свитер, в которых пойду в школу, и иду вниз. Там мама уже обнимает Стёпу со слезами на глазах, пока тот рыдает, уткнувшись ей в плечо. Олега нет. Наверное, дал им возможность нормально попрощаться. Иногда я думаю, был бы он такой сволочью сейчас, если бы это не случилось. Но, скорее всего, он бы все равно рано или поздно нашёл бы повод сорваться на ком-либо из нас.

И я благодарю Бога, что это я, а не Стёпа или мама.

Мама видит меня и разводит руки, приглашая присоединиться к ним. Я сама едва ли не рыдаю, но я должна быть сильной. Чтобы показать Стёпе и маме, что все будет хорошо. Что мы прощаемся не насовсем, а всего на несколько месяцев, подумаешь. Хочу показать маме, что я не буду убиваться по ней здесь, что мы с братом тут справимся, и единственное, о чем она должна переживать, – её здоровье.

— Ну чего раскисли, — смеюсь я, вытирая слезы. — Стёп, она скоро вернётся, да, мам?

Она улыбается, но на её щеках мокрые полосы от слез. Не бывает грустных улыбок. Когда люди улыбаются, чувствуя ужаснейшую боль, они храбрятся. Это значит, что человек готов преодолеть все невзгоды, потому что у него есть цель.

Я горжусь своей матерью прямо сейчас настолько сильно, что хочу сочинять гимны в её честь.

— Да, Сонь, — она кивает, круговыми движениями гладя Стёпу и меня по спине. Она всегда так делала, когда кто-то рыдал у неё на плече. Сейчас нас таких двое.

— Мам, — всхлипывает Стёпа, — а нам можно будет к тебе в гости приезжать?

Она пожимает плечами; мой брат расстроен из-за этого ещё больше, но он держится. Стёпа у нас настоящий боец.

Мама не может ответить на этот вопрос, потому что для каждого пациента лечение проходит в индивидуальном порядке. Когда врачи решат, что мама готова к приёму гостей, нам скажут об этом, и мы примчимся к ней так быстро, как только сможем. То же самое касается и звонков, только разрешение на них она должна получить намного раньше, чем на посещения.

— Когда нам будет можно, мы обязательно к ней приедем, — говорю я охрипшим голосом и целую брата в макушку. Мы все так много плачем в последнее время, но это нихрена не помогает. От этого легче не становится. — Только тебе нужно будет хорошо себя вести, Стёп, чтобы я отвезла тебя туда.

— Я буду, — братишка кивает несколько раз, вытирая кулаком слезы. — Я обещаю, я буду.

Мама больше не скрывает того, что плачет. Как и она, я больше не хочу притворяться, и теперь мы все рыдаем, всхлипывая, грозясь затопить весь пригород Краснодара.

— И хорошо учиться, — добавляет мама, все ещё улыбаясь. Храбрясь.

Я знаю, в кого Стёпа такой боец.

С улицы доносится долгий сигнал машины: Олег заждался маму и наверняка ужасно раздражён тем, что мы разводим влагу в доме, по его словам, без абсолютной на то причины. Мама больше нас не обнимает; её руки лежат по швам, и она делает полшага назад, смотря на то, как Стёпа тянет к ней руки. 

А она разворачивается и выходит за дверь дома. 

Наверное, если бы мама не налегала на таблетки и была бы всё время с нами, наше прощание было бы менее драматичным. Но это чёртово "бы" разбивает мне – нам – сердце. 

Я обнимаю Стёпу, закусив губу, чтобы не завыть, как побитая дворняжка. Ненавижу прощаться. Особенно с мамой. Мне казалось, что я попрощалась с ней её много-много времени назад, когда она могла никого не впускать к себе в спальню, потому что все её раздражали разговорами о том, как она губит себя своими таблетками. Тогда она вела себя как капризный подросток, и мне казалось, что это чертовски несправедливо: это она меня должна отчитывать, а не я её. Мне казалось, что хуже не станет. Но нет, чёрт меня дери, стало. Потому что в последние несколько дней я действительно поверила, что мама вернулась. 

Совсем забыв о том, что такая зависимость не уходит просто так. 

Мама машет нам – в последний раз за ближайшие несколько месяцев – и отправляет воздушный поцелуй. Мы со Стёпой стоим по другую сторону окна, ловим её поцелуи и пытаемся выдавить из себя подобие улыбки. Но все попытки тщётны. 

Нам обоим сегодня позволено остаться дома. Стёпа сказал, что слишком утомился проводами мамы, и ушёл спать. Когда я зашла к нему в комнату минут десять спустя, услышала его мерное сопение и какое-то невнятное бурчание: он частенько разговаривает во сне. Сегодня мы действительно встали рано – в пятом часу утра, – и я бы тоже не прочь вздремнуть. Но мой телефон посчитал иначе: когда я легла в кровать, он раздражающе задребезжал и начал убегать с тумбочки, вибрируя. 

Звонил Антон. 

Я не стала брать. Выяснять отношения сейчас – это добить себя окончательно. Даже если мы оба сделаем вид, будто ничего не случилось, я всё равно разобьюсь от одного только его голоса. Или взгляда. Или улыбки, пусть и деланной. 

Боже, как я по всему этому скучала. 

Когда я не ответила на звонок, мне пришло сообщение. Читать я его не стала. Затем пришло ещё одно. 

С подъёздной дорожки послышался гул мотора. Любопытство, которое в моём случае вообще не имеет границ, взяло верх, и я помчалась к окну. Машина Ветрова стояла перед нашими воротами. 

Внутри меня что-то ухнуло. Я до сих пор рыдаю, пусть и не хочу этого, а такой меня ему видеть точно не нужно. Да я и не хочу, чтобы он меня видел. Не сейчас. Не тогда, когда мой мир рушится, а я ещё и додумалась разрушить его своим поцелуем. Не тогда, когда на скуле у меня цветёт и пахнет синяк размером со Стёпкин кулак. Я хочу его увидеть, но... не могу. 

Когда он звонит ещё раз, я всё-таки беру трубку. 

— Тебе лучше прямо сейчас нацепить на свой симпатичный зад что-нибудь обтягивающее...

— Уезжай, — прерываю я его. Голос срывается. — Пожалуйста, Антон, уезжай. 

— Ты плачешь? — голос его кажется обеспокоенным. Я скучала по нему. — Что случилось?

— Пожалуйста, уезжай.

— Впусти меня, — требует он, и я вижу в окно, как он выходит из машины. 

— Я не могу, — шепчу я и кладу трубку. 

Я сижу в гостиной, держа в руках рамку с вышивкой, и плачу. Антон стучался и звонил в течение часа. Я не впустила. Я отчаянно хотела его видеть. Особенно сейчас, когда мне казалось, что все вокруг больше не будет, как прежде. Но мой синяк на скуле и тот поцелуй... Я все усложнила, как и всегда. Он жалеет о произошедшем у него на вечеринке, но все равно приехал за мной. Он удивительный человек. Он перевернул в моей жизни все с ног на голову, показал, что так стать счастливым, благодаря одному человеку.

Для меня этим человеком стал он. Для него – не я.

Мама занималась вышивкой, когда была беременна Стёпой. Она вышила котёнка, держащего в руках сердечко, и я безумно влюбилась в эту работу, едва увидев её. Мама это заметила – она всегда замечала всё, что касалось меня. 

Из оставшихся ниток она внизу полотна вышила «Соне», и выглядело это всё так, будто котёнок дарил сердце мне. Я прыгала от счастья и хлопала в ладоши, когда мама вручила мне эту вышивку.

Так я и просидела, рыдая и собирая образ мамы из своих детских воспоминаний и таких мелочей, как этот котенок из ниток. Мне казалось, что это глупо, потому что она жива, и с нами скоро всё будет в порядке. 

Но мне очень хотелось вернуться в то время, чтобы всё исправить. Чтобы вернуть маму. 

И её.