Второй шанс

Соня

Дом Ветровых слишком огромен, чтобы быть уютным. Одна только гостиная раза в четыре больше гостиной в доме, где мы с мамой жили раньше, ещё до того, как она вышла за Олега. Я была маленькой, но я прекрасно помню, как мы с мамой жили в доме её родителей, едва сводя концы с концами. И сколько лет бы я не училась в этой школе для детишек богатеньких родителей или не жила бы в доме отчима, теряясь в этих бесчисленных комнатах, я все равно не могла привыкнуть ко всему этому.

На каминный полке в ряд расположились фотографии в рамках: Антон с родителями и, как я понимаю, с братом на пляже, Антон с семьёй в ресторане, Антон с братом у машины, свадьба его родителей и фото двух обнимающихся мальчишек – счастливых и перемазанных в грязи. В светловолосом и голубоглазом мальчугане, улыбающимся своей беззубой улыбкой, я узнала Антона.

— Ты не сильно изменился, — тихо говорю я, когда понимаю, что Антон наблюдает за мной. Я часто замечала его в школе среди таких же парней, часто слышала о его похождениях, часто видела его с девушками раньше. И мне казалось, что я знаю его просто отлично, ведь он такой же, как и другие богатенькие избалованные детишки. Но, на самом деле, он очень внимателен по отношению к другим. Это то, что я могу сказать с особой уверенностью. — У тебя немного потемнели волосы, но ты все такой же...

— Какой? — в его голосе нет ни грамма насмешки; ему действительно интересно, что я думаю.

— Блеск в глазах тот же. И улыбка. Иногда, — Иисусе, мне действительно лучше заткнуться. Я пожимаю плечами, как всегда делаю, когда хочу показаться беспечной и несерьёзной, но боль взрывается в моём плече чертовыми фейерверками, и я почти готова завизжать. Но мне некого винить в этом, кроме самой себя.

— Иногда? — спрашивает Антон, направляясь на кухню. Там он открывает шкафчик и достаёт бутылки с чем-то спиртным. — По-моему, я часто улыбаюсь.

Я отхожу от фотографий, стоящих на каминной полке, и иду в сторону кухни. Я ошибалась, когда утверждала, что этот дом не может быть уютным. Здесь фотографии на каждом шагу, даже что-то из детских поделок и грамот за различного рода достижения. Ты можешь просто зайти в дом и узнать о семье все. Я не могу утверждать, что они живут беззаботно, но, по крайней мере, все выглядит так, будто они счастливы.

Хотя мне ли не знать, как бывает обманчиво первое впечатление.

— Ты часто улыбаешься, но всего лишь лгун большую часть времени.

Он молчит. Я назвала его лгуном открытым текстом, и любой другой человек выгнал бы меня уже взашей. Но это Антон, который почему-то терпит меня. И мою правду. А правду никто не любит.

Парень ставит на стол бокал с белым вином. В его руках круглый стакан с чем-то, что отливает янтарем при солнечном свете. Быть может, он пьёт коньяк, причём дорогой. Это же Ветров.

Я даже не хочу знать, сколько стоит вино в моём бокале. Но я хочу быть настолько смелой, чтобы выпить его с едва знакомым человеком и не думать о последствиях. Я хочу не бояться того, что расскажу этому странному парню один из своих грязных секретов, будучи в нетрезвом состоянии, и он запомнит его. Я хочу быть настолько смелой, чтобы довериться первому встречному настолько, что напиться с ним – впервые в жизни. Я хочу почувствовать то, что чувствуют остальные люди, когда пьют, понять, что их так веселит в этих бутылках. Хочу стать такой же, как все, и не бояться доверять до дрожи в коленях.

Я так хочу быть обычной, такой же, как и остальные, но ничего не могу сделать для этого. Даже, мать твою, выпить. Не то что бы я особенная – нет, чёрт возьми. Особенная – хорошее слово, а такие слова не могут относиться ко мне.

Я так хочу, чтобы мама простила меня, может, даже Олег, но как это произойдёт, если я сама себя простить не могу?

Во мне так много злости сейчас, и я знаю, что Антон, скорее всего, заметил это. Раньше я думала, что знаю таких, как он. Что он не видит и не никого, кроме себя, но на деле все оказалось иначе. Он очень внимателен. Слишком, чтобы скрыть от него что-то такое же очевидное, как мои жалкие страхи и печали.

Я провожу рукой по волосам и шумно вздыхаю, взяв бокал в руки. Антон ободряюще улыбается – искренне.

— Давай, девочка. Доверься мне, — и он подмигивает. Ставлю свою девственность на то, что куча девчонок прыгнуло к нему в кровать только из-за этой улыбки и нервного тика, который все гордо кличут подмигиванием.

— Заткнись, — рычу я, закатив глаза; Антон смеётся.

Ну же, Сонь, давай. Все обычные подростки напивались хоть раз и доверяли кому-то. И ничего, не умерли ведь. Ну, если исключить ряд суицидов, конечно...

Господи, я даже у себя в голове заткнуться вовремя не могу.

Вино – изысканный напиток. Его следует пить маленькими аккуратными глоточками, сопровождая это все советскими беседами. Я же решила, что мне нахрен не сдалась вся эта изысканность, и осушила бокал сразу под одобрительное улюлюканье Антона. Он такой ребёнок порой, серьёзно.

— Ну что, как ощущения?

Это не так противно, как я думала. Даже вкусно. Горло немного дерет и глаза слезятся, но это ничего страшного; сладостная горечь напитка царила в моем рту, на моих губах. Я действительно могу стать алкоголиком.

— У меня губы со вкусом вина, — сообщаю я, более-менее разобравшись в своих ощущениях. Антон смеётся. — Немного горько, но по большей части даже вкусно. А ещё я прямо чувствую, как мне уже становится лучше. Может быть так быстро?

— У всех по-разному, — с видом знатока отвечает парень, направляясь в гостиную с бутылками в одной руке и со стаканом – в другой. Я следую за ним, пытаясь понять, поменялось ли что-то в моем вестибулярном аппарате или нет. Вроде, все так же. — Но в любом случае, милая, я не позволю тебе накидаться.

Я сажусь на диван рядом с ним, чувствуя, как начинают пылать мои щеки. Отлично, то есть, когда я пью, я краснею, как помидор? Чудесно. 

— Почему нет? — я сажусь, подтянув колени к груди и уперев руки в горящие щеки. Тепло разливается не только снаружи, но и внутри меня. Но это тепло приятнее. Оно мне нравится, и я не хочу отпускать его. Может быть, для этого я должна выпить ещё? 

— Потому что потом тебе будет херово, — но он всё равно наливает мне. Умница. 

Я отпиваю ещё. Только теперь небольшими глотками, молясь, чтобы щёки не пекло так сильно. Это единственное, о чём я переживаю сейчас, на самом деле, и мне это нравится. Мне хочется ответить Антону, что хуже мне уже не станет, но я молчу, потому что так проще. Он листает каналы один за другим, даже не особо смотря на программы, которые транслируются по ним. Затем он наливает себе ещё и выпивает налитое залпом. 

— О чём думаешь? — спрашивает он. Когда Антон натыкается на один из музыкальных каналов, я прошу его оставить. Я не хочу слышать разговоры каких-то людей. Не хочу знать, что за дерьмо происходит в мире, потому что в нём всегда обязательно что-то происходит. Я хочу танцевать и не думать обо всём этом, ну хотя бы сейчас.

Боже, и ему действительно нужно сказать то, о чём я думаю сейчас?

Нет, конечно нет. Сделаю, как и всегда – солгу. 

— Ни о чём.

— Врёшь. 

— Может быть, — я пожимаю плечами и снова чувствую боль в правой руке. Только теперь она приглушённая, не такая сильная. Я почти забыла о ней. 

Делаю ещё несколько глотков. 

Я начинаю понимать тех людей, которые забываются в алкоголе. Это так просто. И так приятно, по крайней мере, поначалу точно. Ты не можешь думать о реальном мире, убегаешь, как последний трус. Зато счастливый. 

Я даже могу понять маму. На самом деле, если бы это не случилось, она бы никогда и не взялась за таблетки, я знаю. И если она чувствует примерно ту же свободу от всего этого дерьма, что и я сейчас, то я понимаю её.

Чёрт. Я серьёзно думаю об этом? Боже. Черт. Твою мать. Нет, я не понимаю её. Никогда не пойму. Как бы всё туго ни было, это не повод подсаживаться на какую-то чертовщину и думать, что так ты начнёшь чувствовать себя лучше, свободнее. Нет. Иисусе, нет, это так не работает. Я хочу ударить себя за свои мысли. Я хочу ударить себя за то, что я испортила столько жизней в свои неполные восемнадцать, а одного человека... её лишила.

— Давай на счёт «три» скажем то, о чём сейчас думаем?

Я киваю; кажется, мы настолько пьяны, что готовы рассказать то, что кроется в наших головах. Разве не от этого я пряталась большую часть времени? Да и к чёрту. 

Антон честно считает до трёх. Мы честно кричим:

— Я не могу забыть её, — доносится до меня его голос.

— Я убила её, — слышу я свой собственный.