Второй шанс

Соня

Вечером того же дня я сижу у себя в комнате и делаю домашнее задание по французскому. У меня всегда была тяга к языкам, именно поэтому меня отдали в класс с иностранным уклоном, о чем в данный момент я очень сильно жалею.

Я никогда не забивала на учёбу. Я даже ни разу не прогуливала – настолько скучно я живу.

В комнату заходит Степа, мой брат, и одерживает меня милой улыбкой, из-за которой щель в его передних зубах отчётливо видно.

— Поможешь мне с русским? — только сейчас я обращаю внимание на тетрадь в его руках и ничуть не удивляюсь его просьбе: гуманитарные науки – не то, в чем мой братишка силен. Он хорошо дерётся, быстро бегает, ладит с числами, но ни за что на свете не сядет за книжку по собственной воле. Русский и английский язык для него просто команда из ада, поэтому я частенько ему помогаю с этими предметами.

— А я думала, ты ко мне просто так пришёл, — я изображаю из себя обиженного ребёнка, выпятив нижнюю губу.

Степа улыбается, вновь демонстрируя свою миленькую щель меж зубов и кривой клык, который он все никак не может вырвать. Затем целует меня в щеку и нос, тихонько рассмеявшись.

— Я тебя люблю.

— Ты так говоришь, чтобы я тебе домашнее сделала.

— Нет, я тебя правда люблю, — он усердно кивает головой в подтверждение своих слов, и я начинаю беспокоиться, не отлетит ли она у него. — Но ты же мне поможешь, да?

— Конечно, — я хлопаю на место рядом с собой на кровати, потому что лучшего места для выполнения домашней работы я представить себе не могу. — Что у тебя тут?

Он указывает на стих у себя в тетрадке, и я уже вижу несколько неправильно написанных слов, а за «становица» я вообще готова его убить.

— Степ, ты учишься уже в третьем классе! Кто так пишет? Это же глагол!

Он ударяет себя по лбу и покорно исправляет все последующие ошибки, которые я нахожу в его записях. Затем он спрашивает, на какие вопросы отвечает прилагательное, и является ли слово «делаю» существительным, и я готова рвать и метать.

С горем пополам закончив и с его, и с моими заданиями, мы решаем, что погулять сейчас было бы неплохо. Олег скоро должен приехать с работы, и когда он будет в доме, я запрусь у себя в комнате. Это обычный ритуал, который я проделываю вот уже второй год подряд. Так безопаснее.

На нашем участке построена неплохая такая площадка, включающая в себя несколько разных качелей, небольшая витьеватая горка и таких же малых габаритов карусель. Олег очень любит своих детей. Он также любит свою жену, то есть мою маму, но эта любовь не является чистой и светлой, о какой пишут в книжках. Может, её вообще не существует.

Я кручу Степу на карусели, слыша, как он смеётся. Мне становится намного лучше, когда брат находится рядом, и я отдам все, что у меня есть и будет, лишь бы он был счастлив. Нет, искренняя любовь все-таки существует. Именно это я и чувствую к этому неугомонному мальчишке. Да, мы часто ссоримся, и иногда он ведёт себя, как разбалованный малолетний сорванец, каким и является, но я пресекаю любые его попытки натворить какую-нибудь неведомую херню и не понести никакого наказания.

Карусель останавливается, и Степа сходит с неё, чуть пошатываясь. Но не проходит и минуты, как он уже бежит от меня через всю площадку, к воротам. Там стоит Олег, который встречает своего сына с радостной улыбкой. Затем он смотрит на меня, и его улыбка меркнет. Он кивает мне, и я так же отвечаю ему кивком, надеясь, что сегодня он в хорошем расположении духа. Если это не так, то по-хорошему мне нужно смываться отсюда. И как можно быстрее.

Он говорит что-то Степе, и последний, будто забыв обо мне, бежит в дом. Нет, черт возьми. Не оставляй меня наедине со своим отцом, у которого серьёзные проблемы с гневом.

Но Степа не знает об этом. Он также не знает, что его отец ненавидит меня, и дело вовсе не в том, что я не его ребёнок. На самом деле, до «того самого» дня он любил меня, как родную. А сейчас он не может избавиться от меня лишь потому, что боится огласки. Но это не значит, что он этого не хочет.

Или не пытался.

Олег подходит ко мне, в своём до тошноты идеальном деловом костюме с рабочей кожаной сумкой за хренову тучу денег в руках. Я не знаю, как его пиджак с рубашкой не трещат по швам, потому что мой отчим похож на огромного зажравшегося кабана. Эта херня по типу «хорошего человека должно быть много» тут не работает.

Он именно из таких людей, которых окружающие считают хорошим другом, примерным семьянином и надёжным партнёром по бизнесу, но стоит ему перейти дорогу, как все его маски слетают, и ты оказываешься либо закатанным под асфальтом, либо замурованным в какую-нибудь бетонную стену, потому что у него нет вообще никакого контроля над своей агрессией.

— Я уезжаю скоро в Китай на конгресс, — властным голосом сообщает он, приблизившись ко мне. — Проследи за всем этим дерьмом здесь.

— Под «дерьмом» ты имеешь в виду свою семью?

— Если бы не ты, все было бы иначе.

Я сжимаюсь, потому что понимаю, что он прав. А также понимаю, чем может закончиться этот разговор, если я не заставлю себя заткнуться каким-то образом. Но у меня не получается.

— Я найду врачей, который никому ничего не расскажут, — останавливаю я его, когда он уже направляется к дому. — Ей нужно лечение. Ей нужна помощь, Олег!

В считанные секунды его разъяренное лицо предстаёт прямо перед моим, и мои колени начинают предательски дрожать. Его шершавая ладонь сцепилась железной хваткой на моем запястье; скорее всего, на этом месте будет синяк. Но я не позволю ему думать, что я боюсь его. Он может пойти нахрен, если думает, что я буду трястись от страха из-за такого жалкого мудака, как он.

— Если твоя мать сдохнет от гребанного передоза, виновата будешь только ты одна, уяснила? Ни одна собака в округе не узнает, что моя жена – наркоманка. Потому что ты не скажешь об этом ни единой живой душе. Тебе это понятно?

— Она не наркоманка.

— Тебе понятно, что я сказал или нет?

Он сжимает мою руку в тиски, и я едва сдерживаюсь, чтобы не заскулить от боли. Если я сейчас выскажу, какой паскудой я его считаю, это точно не поможет добиться его согласия. Мне нужно быть паинькой и сделать так, как он скажет. Я готова стерпеть все, только мне нужно знать, что это не зря.

— Пожалуйста, — молю я его. — Пожалуйста, ей нужна помощь.

Он ухмыляется; ему нравится, что я его умоляю. Больной ублюдок.

— Ты совсем неуправляема. — Он деланно строго качает головой и укоризненно машет указательным пальцем свободной руки, цокая языком. Я так хочу, чтобы он страдал. Так хочу, чтобы он исчез из нашей жизни. — Тебя нужно проучить, ты знала?

Он выворачивает руку, выламывая её. Боль взрывается в моем плече, но я молчу, понимаю, что доставлю ему слишком много удовольствия, если начну кричать.

— Ей нужна помощь, — рычу я, выделяя каждое слово. Грязь от постоянных дождей под моими осенними ботинками расплывается у меня перед глазами. Этот ублюдок наклонил меня так низко к земле, что мои волосы измазаны в грязи, но, должна сказать, это меньшая из проблем на данный момент.

— А тебе нужен ремень, милая. По-моему, твоя спина ещё помнит пряжку от моего ремня, я прав? — я слышу его смех, а затем – хруст. До этого я думала, что мне больно, но настоящую боль я испытала прямо сейчас. Не выдержав, я кричу, а затем падаю на колени, прямо на грязь, но мне плевать. Моё плечо горит адским огнём, слезы обжигают мои щеки, а от этой боли в глазах темнеет. Но я держусь. Я вспоминаю образ мамы, ещё той женщины, которая не глотала таблетки пачками.

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама.

— Ты этого заслужила.

Он все ещё держит мою руку, выворачивает её, наслаждается моими криками. Но я знаю, что это не зря. Я знаю. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Нужно немного потерпеть. Может, у меня получиться уговорить его. Мама. Мама. Мама.

— Ты такая жалкая, — я вновь прокручиваю свою мантру у себя в голове. — Ты так отчаянно борешься за неё, в то время как она тебя даже не любит.

Она меня любит. Я знаю. Мы оба знаем. Он блефует, чтобы раздавить меня, заставить меня сдаться. Но я не сдамся. Мама. Мама. Мама. Наконец он отпускает мою руку, и я падаю в грязь, совершенно лишившись сил. Ему нравится, когда мне больно. Это поднимает ему настроение. Раньше это срабатывало и сейчас сработает, я уверена.

Я слышу его хриплый смех и размеренное хлюпанье дождевой воды под его туфлями.

— Ты меня уговорила, девочка. Твоя мать будет проходить лечение. Как только я приеду из Китая, я отправлю её в лучшую клинику. Но не думай, что ты отделалась только этим.

Я лежу, боясь даже вздохнуть, потому что каждое малейшее движение отдаётся острой болью в моём плече. Но я рада. Я так чертовски рада. У меня все получилось.

Сработало.