Связанны/Дети перемен [ЗАКОНЧЕН]

                                 ПЕТЯ

Вечер.
Мы сидели в зале одного из ресторанов, который нам удалось отжать у моей матери.
Это был её.

А своё я так и не вернул, потому что — как ни странно — но именно на моё она поставила в охрану всех своих шакалов из стаи.
Я даже стакан не успел допить, как в дверь ворвались Казак (единственный, кто от неё отрёкся, когда меня закрыли) и Сутулый.
Они швырнули что-то непонятное прямо мне под нос.

— И чё, это? — спросил я, глядя на огромный лист с разметкой, лежащий у меня на столе.

— Это план нашего города. Если точнее — всех заведений и заводов, — сказал Сутулый, опускаясь рядом.

— И, братан, все они у неё под лапой, — добавил Казак, садясь с другой стороны.

Я наклонился ближе.
Пробежался глазами.
Даже дочитывать названия не было смысла — я их так знал.

Потому что раньше почти все эти точки когда-то были моими, пока я не присел, а мать не почуяла свободу.

— А этот бар? Он тоже её? — спросил я, уставившись на знакомое название.
— Да, её, — сказал Казак, прикуривая. — Но сначала его крышевал Олег Николаевич, а после его загадочной смерти… — он откашлялся, — бар перешёл к твоей матери.

Я вдохнул.
Эта сука посягнула на самое главное. На неприкасаемое.
На старых авторитетов.

Хотя… когда-то я сам одного такого положил. Но у того реально были проблемы с башкой — железобетонные.

— Это всё, конечно, заебись, но где вы взяли эту карту? — спросил я, наконец залпом вырубив стакан. Когда горькая жидкость разошлась по венам, и в груди растеклось тепло — отпустило.

— Там, где взяли, уже ничего нет, — сказал Сутулый, даже не посмотрев в мою сторону.

Хотел бы я ему предъявить за кривой базар, но по факту — дело сделали хорошее.

— А есть тут хоть что-то, что полностью не её? — спросил я, выискивая глазами названия заведений.

Казак щёлкнул пальцем, туша сигарету, и сказал:

— Вот это. — Он кинул взгляд на спиртзавод. — Крышует… ну, типа твоя мать основная, но по документам — Надежда Маркова. Мать Михалыча.

— Она ещё не сдохла? — удивлённо спросил я.

— Не-а, — отрубил Сутулый. — Бабке девяносто три, а она каждое утро людей в магазинах строит.
Ты же в курсе, что в прошлом году её внука завалили?

— Живучая сука, — недовольно прошипел я. — Сына и внука в землю загнали, а сама до сих пор ходит. Такое чувство — и меня переживёт.

Лет восемь, если не девять назад, я к ней приходил (когда Михалыча уложил, а старуха меня заказала). И она уже тогда талдычила, что «умирать будет», зажилась.
Пережила сына, пережила внука.

Спаси и сохрани, если моя мать так же жить будет.
Я тогда не выживу.
В прямом смысле.

— Бар «Полночь» принадлежит какому-то адвокату, — продолжил Сутулый. — Это я точно знаю.

Я не понял прикола.

— Там что, сука, с ментами терки? — спросил я, хмурясь.

Парни переглянулись, помолчали.
А потом сказали:

— Это её адвокат. На всякий случай.

Пиздец.

Ладно.
— Есть кто-то конкретный, кого я знаю, чтобы с ним побазарить? — спросил я, наливая в стопку ещё водки.

— Есть, — сказал Лёва.

— Кто? — спросил я, заливая в рот жидкость.

— Грек. Точнее был. У него было три точки: химзавод, ресторан и кабак, — сказал он, показывая пальцами на отметки.

— Бабки там крутились дай бог, и он, можно сказать, нормально укрепил твой кошелек. Но ты решил это по-другому, поэтому поздравляю, брат — мы в полном нуле. Ни оружия, ни поддержки. Может, Бугай и помог бы, если б не…

— Хватит, — оборвал я. — Без этих разберёмся.

Они только выдохнули.
И, конечно, я понимал, что натворил.
Но думать о последствиях уже поздно.

—-----
Мой день рождения.
Было около трёх часов следующего дня.
Я сидел всё в той же каптёрке, уставившись на карту.
Всё было против меня.
И все тоже.

За вчерашний вечер и сегодняшний утренний я обзвонил всех, кого мог. Всех, кто хоть как-то мог бы помочь.
Но стоило людям услышать это чёртово имя — «Флора Борисовна» — как они сразу отказывались.
Говорили: «Мы жить ещё хотим», или: «Это же твоя мать, так нельзя».

Дверь открылась резко. Я ждал своих пацанов — они и так уже опоздали.
Но когда мне в нос ударил устойчивый запах цветов, а потом я почувствовал лёгкое касание чьих-то губ к моим — я понял, что это Жасмин.

— И чего мы такие грустные? — спросила она, садясь ко мне вплотную и кладя голову мне на грудь.

— А чему тут радоваться? — тихо ответил я.
Я смотрел в её голубые глаза, пытаясь найти хоть каплю родного зелёного.
Странно, да?

— Как это — чему? У тебя же день рождения! Давай пойдём развеемся, напьёмся, а потом как понесёт… — проговорила она, подняв голову.

— Радоваться я буду тогда, когда всё моё вернётся обратно ко мне. А не когда всем этим будет управлять непойми кто, — сказал я, надеясь услышать хоть какое-то понимание.

Но вместо этого она посмотрела на меня так, будто вообще не поняла, о чём я.
Хотя она понимала.

Она притихла, губы чуть приоткрыты, отвернулась. Секунду помолчала.
А потом щелкнула пальцами:

— А давай пойдем в новый кабак. Лай… лей…

— Лайм, — перебил я. — И точно нет. Это точка моей матери. К той гниде я только на похороны приду.

Она выдохнула и снова легла на меня. Взяла мою руку и начала внимательно рассматривать каждый палец. Будто изучала каждый сантиметр кожи.

— Ты думаешь, твоя мать не захочет поздравить тебя в твой день рождения? Что это за мать такая?

Я раздраженно выдохнул — от того, что она не улавливает, к чему я веду.

— Она Юру с Русланом уже третий год не поздравляет.
Про себя я вообще молчу.
Жасмин не успела и слова сказать, как дверь снова открылась, и наконец-то вошли те, кого я ждал.

— И где вы, мать вашу, шляетесь так долго? — рявкнул я.

— Мы кое-что узнавали, — сказал Казак, падая рядом на стул.

— Помнишь Татарина? — спросил Рыжий, усаживаясь с другой стороны.

Они поздоровались с Жасмин.

— Ну да. И что?

Один только Сутулый встал у стены, скрестив руки на груди. Он не отводил недовольного взгляда от Жасмин — и она смотрела на него точно так же.

— Он сказал, что впишется за тебя перед Флорой, — отрезал Сутулый.

Я ещё не успел ничего сказать, как Жасмин поднялась.

— Я не буду вам мешать. Увидимся, — сказала она и, на последнем слове, послала мне воздушный поцелуй.
Потом вышла.

Сутулый сразу перевёл взгляд на меня.
Я вообще не понимал, что происходит.

— Я что-то не догоняю. Это сейчас что было? — спросил я, глядя на него.

Он медленно подошёл и остановился прямо напротив меня.

— Да ничего. Я просто не понимаю, Петь, как это работает, — он прочистил горло. — Когда без доказательств говорить, будто мы все крысы — так ты сразу видишь всё чётко. А когда возле тебя трется настоящая крыса — ты, сука, слепнешь моментально.

Внутри что-то обожгло. Прям завернуло так, что вспыхнула мысль:
«Дай ему по морде.»

— Это ты сейчас на что намекаешь? — спросил я, поднимая бровь.

Он фыркнул:

— Я не намекаю. Я прямо говорю. Ты греешь змею на груди. Она травит тебя своим ядом, а ты даже не замечаешь.

— Не надо так про неё.

— Надо.
Признай уже: ты скучаешь по Маше.
Ты не можешь ее выбросить из головы — вот и нашёл себе эту суку, чтобы заткнуть дыру.

Что-то внутри прорвало.
Я сорвался с места — ещё чуть-чуть, и кулак полетел бы ему прямо в рожу. Но почувствовал, как пацаны с двух сторон схватили меня, что-то говорили, но я уже почти ничего не слышал.

А этот придурок стоит, даже не двинется.

— Что? И сказать нечего? Здесь это не работает. Открою тебе секрет: то, что ты вытворял на зоне — сейчас не катит. Времена изменились. Или стреляй, или говори по делу.
Но что вам, лагерным крысам, знать о новых правилах?

На этих словах хватка внезапно ослабла — ещё секунда, и они совсем отпустили.
Казак с Рыжим стояли в шоке, а я уже не сдержался — кулак сам влетел ему в морду.

Он хотел сразу дать сдачи, но только вытер кровь, стекающую из носа, схватил меня за плечи и спокойно сказал:

— Брат, успокойся. Полегчало?

Я выдохнул. И, к моему удивлению, меня действительно отпустило.
Желание прописать ему ещё пару раз, конечно, осталось, но не больше.
—Что-то внутри переломилось.
Он прав. Но она ведь реально прикольная. Наверное, именно того мне и не хватало все эти годы с Машей.

Её отец — мент, а у Жасмин за спиной авторитет.
Маша вся правильная, мягкая, добрая.
А та — за любое кривое слово кабину снесёт.

Я выдохнул.

— Что там по Татарину? — спросил я, снова опускаясь на свое место.

—-------

Часа через три я уже выходил из ресторана. Нужно было заехать за ещё одним человеком, чтобы наконец поехать к Татарину.

Я вышел на улицу. В лицо сразу ударил поток прохладного воздуха — будто смыл всю прошедшую напряжение. Уже начинало темнеть.

Я шёл к машине, которая стояла недалеко. Но едва я взялся за ручку двери, позади раздался знакомый голос:

— Привет.

Я развернулся. В сумерках вырисовывался привычный силуэт.
Стройная девушка. Черное платье. Волосы с легким завитком. Всё такое родное.
Маша.

— Ну привет, — ответил я, так и не понимая, что она тут делает.

После того раза на прошлой неделе она просто сбежала. Не то чтобы я на неё злиться собирался, но неприятно было. Очень.
Мы тогда с матерью перекинулись парой нехороших слов и разошлись.

— С днём рождения, — тихо сказала она, но в голосе чувствовалась настоящая искренность.

— Спасибо, — кивнул я, сунув руки в карманы. — Ты что здесь делаешь?

Она подошла ближе. Легкий запах ванили окутал меня — знакомый, почти забытый.

— Пришла поздравить тебя. Хотя… наверное, у тебя теперь есть та, кто поздравляет вместо меня.

Я фыркнул. Злая ухмылка сама появилась на лице. Значит, уже знает. Ну конечно.

— Я так понимаю, ты в курсе? — спросил я.

Она отвела взгляд.

— Все знают.

— И? Ты же не просто пришла «поздравить».

Она подняла глаза на меня. Прямо, без попытки спрятаться.

— Просто хотела посмотреть тебе в глаза и спросить как ты мог? Так просто променять всё, что было у нас?