40.
──────── ────────
Тяжесть его голоса не могла проскользнуть мимо — и я посмотрела на Джошуа. Посмотрела так, словно искала в нём ложь, и это было бесполезно — он не лгал. Не лгал и Люк, когда говорил, что я интересна ему — Люк не посмел бы соврать об этом.
Но врал о другом. Врал о порезах, о личных проблемах в армии, врал, пусть и молча, даже о том, что происходило в гараже много лет назад.
А может и просто скрывал. Об этом и продолжил Джош, прекрасно понимающий, что ничто не сможет пойти «нормально», пока между нами столько недосказанности.
— Я хочу, чтобы все твои проблемы решились. И мне больно от того, что пока я не могу тебе раскрыть всего и сразу. Я знаю ответы, Алекс. Я знаю слишком много.
— Тогда зачем Люк резался... снова? И зачем сделал это тогда?
— Его никто не хотел слушать. Ты была маленькой, и не замечала, как родители на него давили, что... хотели сделать его тем, кем он быть не собирался. И если ты была ребёнком, которому о таком не расскажешь, то Люк... он устал. Он не хотел в колледж, ненавидел саму мысль о том, что придётся провести три года в кампусе, что нужно будет строить из себя хорошего сынка. Ты же помнишь, как редко он приезжал домой.
— Я не знала об этом. — сказала я, не сдержав в голосе слёз.
Столько лет мне просто казалось, что он нашёл свою сторону в жизни — нашёл друзей и приятелей в армейских кругах, что ему доставляло удовольствие быть в опасности. Что он просто хотел служить стране, а оказывается, Люк просто бежал от семьи.
— Когда ваш отец умер, то... у Люка снова сорвало крышу. Это ведь произошло как раз...
— Да, после того, как я разошлась с Нейтаном. — тихо ответив, я опустила голову. В носу защипало, а затылок задавила боль.
— Я не давал ему сделать то, что он иногда хотел — и у меня получалось. Он грезил службой, ему нравилось быть далеко, чтобы никто не мог дозвониться. Странно, как его личная драма стала нашей с тобой, общей, да?
— Да.
Драма или нет, но мой брат оказался в опасной близости к тому, к чему стремился.
— Он так ненавидит свою жизнь? — спросила я, решившись глянуть в глаза Спейрса.
Тот смотрел в ответ, смело и уверенно, и в конце неловко улыбнулся, чем смутил ещё сильнее. В его глазах я видела не взрослую девушку, а маленького ребёнка, не понимающего, о чём идёт речь.
— Он любит вас, Алекс. Он любит тебя, любит мать. Любит Сьюзи и её маленького сына. Он уже не тот опрометчивый пацан, напившийся и решивший резануть себя лезвием в припадке. Да, это страшно. И его новый шрам — это конец. Я знаю, что будет лучше. Просто пока не могу тебе сказать. Давай ты сама всё поймешь, хорошо?
— Хорошо. Я тебе верю. — я протянула руку в качестве договоренности, и Джошуа мягко её пожал.
— Давай прокатимся в одно место? — спросил он, мягко сощурившись.
Подобный оттенок добра во взгляде показался мне необыкновенным — он и так умеет?
— Давай.
Мы ехали не так уж и далеко, забравшись в машину в том, в чём и остались, — мимо пронёсся магазин, в котором я ещё недавно работала, несколько улиц, и так до тех пор, пока дорога не стала пустой.
Пока по обеим сторонам не показалось выгоревшее поле, а солнце, заходящее в разливающемся золоте и утопающее в розоватой дымке, не перестало слепить. Я вздохнула, когда по рукам пробежала волнительная дрожь, а Джошуа не остановился у края дороги, молча кивнув в сторону, прося выйти.
Он запрыгнул на крышу, протягивая руку, и я без труда забралась на неё, опуская ноги. Спейрс двинулся ближе, щурясь на утопающий в закате горизонт, и я не успела понять, как вытянулась рядом с ним, укладывая голову на плечо — горячее и крепкое, пахнущее слабым одеколоном.
— Не хочу сидеть в гостиной, когда погода наконец-то исправилась. Конечно, не идеальное свидание, но всё-таки...
— А что за диски у вас с Люком остались? — спросила я, вдруг вспомнив о них, разбросанных у проигрывателя.
— Воспоминания. Хорошие, плохие... разные. Покажу тебе кое-что сегодня, кстати. Тебе нужно увидеть.
— Недавно зашла к Люку, а он смотрел какое-то старое видео с вами. Я тебя с трудом узнала...
— Я себя тоже с трудом узнаю. Мне до сих пор тяжеловато даётся обвыкнуться, но я думаю о нашей с Люком авантюре с охранной компанией — легчает.
— Всё в порядке? — я стараюсь не засыпать, но тепло воздуха навеивает сон, жар тела Джошуа утягивает в дремоту, и мне приходится зажмуриться, чтобы вновь открыть глаза.
— Да. Всё шикарно. Правда верится с трудом.
— Почему?
Джош хмыкнул. Он потёр переносицу, и вдруг выражение его лица так сильно изменилось, что мне пришлось отпрянуть.
— В чём дело?
— Ты была моей неприступной крепостью. — вдруг сказал он так серьёзно, что я вскинула брови и замерла в ожидании продолжения, — И я до чёртиков боялся Люка. Я думал, что он решит меня убить.
— О, Боже...
— Нет, не удивляйся. Я поражаюсь твоей смелости и жёсткости. Характеру, силе. Ты — сильная женщина, Алекс, ты не даёшь себя в обиду, и теперь я беру эту ответственность на себя.
Если это не признание, — очередное, скрытое тайным желанием делать это снова и снова, — то я не знаю, как ещё это назвать.
— Иногда мне правда хочется побыть слабой девчонкой. Просто Алекс, подростком Алекс, которой требуется сильная рука, не причиняющая боли. Это ведь не так много?
Спейрс закатил глаза, но сделал это не из худших мыслей — я видела, как он напрягается, и под кожей ходят мышцы. Но стоило ему снова посмотреть на меня — прямо впритык, как он заговорил:
— Это меньшее, что я хочу тебе дать. И я долго дистанцировался — это было тяжело, иногда до тошноты. Я не хотел предавать Люка, и я не мог бы. Но в какой-то момент, тогда, когда вы со Сьюзан пили вино, он сам всё понял. Он сказал: «Я доверяю тебе Алекс». Он всё знает. Знает про Нейтана.
— Он догадался. — тихо сказала я.
— Конечно. А ещё у него в связи есть знакомый, который сообщил о звонке. Том самом звонке из дома Нейтана.
— Как я не подумала об этом...
— Ты в своём уме? — вдруг вспылил Спейрс, и мне пришлось удержать себя от улыбки.
Мне показалось, что я вот-вот истерически рассмеюсь и просто упаду, и в итоге я грохнулась на крышу его машины, давая себе слабину.
Смех разнёсся по полям, пролетел, наверное, до самого Нового Орлеана, и Джошуа, замерший в непонимании, ждал, пока я не уберу руки с лица. По щекам потекли неудержимые слёзы, и я впервые за долгое время ощутила себя настоящей женщиной.
— Ты даже плакать не умеешь, да? — спросил он тихо.
— Ага.
— Это больше похоже на то, что я рассказал классную шутку. Но ведь я не шутил.
— Джош, — вздохнув, я откинула голову и ощутила, как спину греет тепло автомобиля, а ветерок пролетает по лодыжкам, забредает под майку, вызывая мурашки, — Ты первый мужчина, при котором я расплакалась от счастья!
Промолчав, он прилёг рядом.
Я представила, как время возвращается, пролетая мимо всполохами из месяцев и дней, как утекает, делая нас моложе — совсем не намного, а лишь туда, где всё могло быть немного иначе.
Где он смотрел на меня с водительского места, шестнадцатилетний, и где я, младше на целую вечность, запрыгиваю рядом, чтобы забрать Люка из гаража.
Или где его голос успокаивал меня в тёмном коридоре дома Нейтана, вместо Люка, где я позволила себе выдавить всю боль и разочарование.
— Я пытался жить дальше, встречался с девушками, пробовал разные типажи, характеры, личности и влюблённости, и всё это было настолько не тем, не теми, не близко и не... не ты.
Он говорил тихо, давая мне вслушаться, а дорога казалась пустой, бесконечно пустой, не тревожащей, не тянущейся через весь штат к границе, а словно отрезком жизни — виднелась где-то вдали. За горизонтом. Как мираж.
— Ты мне нужна. Алекс, ты мне нужна.
— Поцелуй меня. — сказала я шёпотом, — Пожалуйста.
Спейрс молча поднялся, кладя руку на мой голый живот, туда, где майка задралась, и меня прошибло долгожданной дрожью, такой необходимой, ощутимой во рту сладкой слюной.
Закрыв глаза, я потянулась навстречу, каждую секунду до прикосновения мечтая о том, чтобы это ожидание не заканчивалось. Чтобы не испарялось, оставляя меня всё такой же разочарованной.
Губы раскрыли мои, и дыхание, горячее и прерывистое, смешалось в общей эмоции — вместо невинного первого поцелуя, полного стеснения, мы столкнулись в чём-то более глубоком.
Жадность, с которой он обрушился на меня, гладя обжигающей ладонью, проводя пальцами по дрожащим мышцам живота, была схожа с многовековым голодом, разрушительным и спасительным одновременно. Глотком воздуха после жаркой пыльной дороги. Спусковым механизмом.
Зелёным светом.
«Любовь — долгая, долгая дорога...»
Которую я прошла.