Колье потерянной любви

В музей я возвращаюсь с таким странным чувством — меня переполняет радость от того, что я наконец-то увиделся с Камеллой, которая по-прежнему смеется и поднимает мне настроение, теперь внутри тепло, когда я каждую минуту вспоминаю ее милые ямочки на щеках, зная, что с ней все будет хорошо... Но теперь меня гложет непонятное мне чувство после разговора с Камеллой о Джулии. Теперь мне кажется, я обязан — просто обязан! — поговорить с ней, чтобы больше не позволять себе запрещать думать о ней. Чтобы больше не гадать о поцелуях — искренние они или нет. Чтобы, в конце концов, Джулия была спокойна, потому что я уверен, что эта ситуация не дает ей покоя. Возможно, сейчас я размышляю слишком самонадеянно, но раз я так думаю, значит, этому разговору нужно произойти. Обязательно...

Я иду по наполненной улице, сентиментально размышляя о ветре, который треплет мои волосы — довольно странно для меня замечать такие детали. Начинаю ощущать прохладу, которая заставляет мурашкам щекотать кожу. Я укутываюсь в куртку и делаю глубокий вдох, замедляясь, словно набираюсь сил, хотя мне становится только холодней, так что в следующее мгновение я ускоряю шаг и буквально за минуту дохожу до лаборатории, в которой уже пусто.

Я бросаю взгляд на колье, покоящееся на своем месте, и улыбаюсь, взяв в руки письма, которые Джулия почему-то не убрала.

«Может, она еще не закончила», — думаю я.

Я перечитываю письма три... Пять... Семь... Даже теряю счет времени, погрузившись в эту историю боли, ожидания и бесконечной любви. Как я вообще мог подумать о том, что эти письма — какой-то бред мечтательного юнца? Я и вправду не верил... Не знаю, что перевернулось во мне, но теперь я смотрю на это совсем по-другому. Будто что-то екает внутри, но я пока не признаю в себе эту сентиментальность. Она никогда не посещала меня, поэтому я считаю это очень странным и чужим.

Вдруг меня прерывает силуэт, зашедший внутрь. Я не сразу реагирую, потому что слишком увлечен содержимым письма, но когда понимаю, что это Джулия — перевожу взгляд на немного смущенную девушку в проходе.

— Читаешь? — улыбается она и садится напротив меня, поддавшись вперед, словно чем-то заинтересованная.

— Решил еще раз ознакомиться, — усмехаюсь я, надеясь, что Джулия не увидит блеска в моих глазах. Иначе она сразу все поймет.

Она снова улыбается, и я замечаю, как ее глаза бегают по комнате — лишь изредка падают на меня. Она не знает, куда деть взгляд. Мне как никому знакомо это чувство.

— Ну, рассказывай! — наконец восклицает она. — Как там Камелла?

Я откладываю письмо, думая, как начать тот самый разговор.

— Ну... — мычу я. — Она в порядке.

— И все?

— Ей носят апельсины, и она идет на поправку, Джулия.

Она кивает, но улыбка постепенно сходит с ее лица, и почему-то я чувствую обязанность заставить ее улыбнуться.

— Но я рассказал о колье. О том, как мы здорово продвинулись.

Глаза Джулии начинают сиять — и прежняя улыбка, создавшая тепло внутри меня, украшает ее лицо, и где-то внутри я чувствую победу. Словно выиграл желаемый кубок.

— Так хорошо, что ты ее увидел... Она, наверное, счастлива... Все позади, — заключает она и тяжело вздыхает.

В этот момент я чувствую. Чувствую тот порыв, ту возможность, которой должен воспользоваться. Сейчас или никогда.

— Джулия, — твердо говорю я, но это имя так трудно выходит из моего рта, что Джулия сразу обращает на меня томный взгляд. — Я не хочу показаться идиотом, который не может подобрать слов, но... Я больше так не могу. Уверен, ты тоже... Если я не прав, оборви меня. — Я умоляюще смотрю на Джулию, которая сидит в ступоре. Но не в шоке или недовольстве. Кажется, эта девушка слушает меня.

— Продолжай, — говорит она, и я чувствую, будто внутри что-то щелкает. Это лишь слово, но оно придает мне столько сил, что я готов взлететь.

Но я сижу и пытаюсь спокойно смотреть на девушку, губы которой приоткрыты. Я тяжело сглатываю.

— Думаю, нет смысла скрывать. То, что происходит между нами, — не просто хорошие отношения между коллегами.

— Ты прав, — подхватывает Джулия, и я замечаю, как она закусывает губу и сжимает кулаки. — Я просто надеюсь, что тебе не нужны намеки, чтобы... — начинает говорить она, но я прерываю ее речь поцелуем.

Джулия перемещается на мои колени, не сопротивляясь желанию, которое овладевает ею. Я чувствую ее горячее дыхание — и это нереально возбуждает меня. Она двигается плавно, но так страстно, что я засматриваюсь на ее круглые бедра. Я хочу изучить эту девушку — таинственную и, казалось, неприступную. Но сегодня она открылась мне, позволив узнать ее чувства.

Я провожу ладонью по ее мокрой шее, не переставая страстно целовать. Джулия в ответ кладет свою руку мне на плечо, пытаясь залезть под рубашку. Это забавляет меня, но я не останавливаюсь — изучаю эту чертовски привлекательную девушку.

Когда наши губы размыкаются, я целую ее шею... Она так приятно пахнет, что я ощущаю себя вампиром, который хочет убить жертву за ее красоту. Ее кожа кажется мне слишком мягкой, отчего я нежно прикасаюсь до нее зубами, и получаю положительный ответ — Джулия еле слышно стонет мне в ухо.

Кажется, наше возбуждение настолько острое, что мы не осознаем, — и не хотим этого делать, — что находимся не в том месте, совсем не в том... Но черт возьми, пока слишком рано. Я не готов оторваться от этой девушки, не распробовав ее. Это выше моих сил.

Поэтому я опускаюсь ниже, расстегивая пуговицы на ее плотной рубашке. Проклинаю все вокруг, ведь самая верхняя пуговица порвалась, но, кажется, Джулию это не волнует, потому что я вижу в ее глазах поощрение. Она не хочет останавливаться.

Поэтому я опускаюсь все ниже. Мое дыхание сбивается, но я пытаюсь брать в легкие воздух, которого уже очень мало. Джулия пытается снять мою одежду, но у нее слишком сильно дрожат руки, поэтому она сдается и прижимается ко мне. Ее руки дрожат, а мои ищут ее самые красивые места. Но я слышу, как Джулия сбрасывает обувь, которая создает глухой звук.

И этот звук становится отрезвляющим для меня. Для нас.

— Джулия, мы... — шепчу я сквозь ее черные волосы. Мой голос кажется таким тихим, что я не уверен, слышит ли она.

Но в следующий миг Джулия вскакивает. Я волнуюсь, потому что это действие слишком испуганное — словно она выходит из транса. Я боюсь увидеть в ее глазах страх, но забываю эти мысли, когда замечаю ее счастливые — просто немного взволнованные — карие глаза. Она впопыхах застегивает рубашку и надевает каблуки.

— Поговорили, — улыбается она.

— Этот разговор мы обязательно продолжим.

Она неуверенно кивает и заливается смехом. После уходит, виляя бедрами.

А я так и сижу, улыбаясь странной, но счастливой улыбкой, наблюдая за старыми письмами на столе.

«Я никогда не вернусь к этому...» — внезапно проносится у меня в голове. Я тяжело сглатываю и опять ругаю себя.

Я отрицаю ощущение, будто я снова нуждаюсь в этом. Будто положительные эмоции не настолько остры для меня...

Не вспоминать. Я должен забыть об этом.

Ариэль

— Клинтон, — прошептала Ариэль, сжимая колье в руке и надеясь на то, что все это скоро закончится...

Она ничего не видела, лишь чувствовала холод вокруг — он заставлял ее дрожать, ведь смерть приближалась. Но из этого состояния ее вырвал голос. Тот самый голос, который, кажется, заставит ее восстать из мертвых.

— Клинтон, пожалуйста, — прошептала Ариэль, пытаясь не закрывать глаза.

Она шептала его имя много раз, потому что перестала слышать его, даже голоса противных мужчин больше не отдавались в ушах, словно весь мир начал затухать...

Ариэль чувствовала под собой лед, ей было так холодно, что она перестала ощущать тело. Она пыталась пошевелить хотя бы пальцами рук, но, как ей казалось, все безуспешно. Она дышала морозным воздухом, который так больно проникал внутрь — но она жила, она пыталась жить, потому что знала, что не может уйти так рано. Ариэль не могла оставить Клинтона. Их жизнь только началась...

Но в ушах по-прежнему тихо, и Ариэль начала волноваться за Клинтона. В один момент она перестала дышать, прислушиваясь.

— Вот идиот. Утонет, — сказал кто-то.

Ариэль зажмурилась и задергалась, но когда почувствовала большую руку на бедрах, замерла.

Она сделала вдох и вновь заставила легкие замереть. Девушка навострила уши, игнорируя свою дрожь, которую не могла остановить. Но в ушах свистел лишь ветер, которого Ариэль все больше боялась, ведь его гул напоминал крик...

Вдруг раздался выстрел. Кажется, все снова замерло — как и Ариэль, которой показалось, что даже сердце секунды не билось.

Все вокруг начали бегать. Ариэль почувствовала явное беспокойство, которое сильно ощущалось в былом холодном воздухе. Лодка закачалась, потому что все забеспокоились, что-то начали собирать, и Ариэль вновь задергалась, но никто не обратил на нее внимания. Несмотря на то что она была очень слабой, Ариэль воспользовалась моментом, развязав себе руки.

Но в следующее мгновение она почувствовала под собой ледяную воду, которая парализовала все ее тело. Она поднималась медленно, но вода поражала каждый миллиметр тела, заставляя Ариэль открывать рот и выгибаться. Она инстинктивно начала выбираться из мешка, двигая одной рукой, потому что другую она чувствовать перестала.

Пара секунд и перед ней открылся ужасный пейзаж, который заставил ее тело содрогнуться. Где-то на белом берегу лежал Клинтон — Ариэль была уверена, потому что она отовсюду узнает его темные волосы и крепкое телосложение. Она ахнула. Но большая проблема была у нее под ногами — вода, она текла отовсюду, и девушка поняла, что лодка идет ко дну. Мужчины, которые похитили Ариэль, уже плыли к берегу, хотя самый последний парень, кажется, даже не доплывает — слишком слаб, да и видно, что он греб одной рукой. Ариэль тяжело сглотнула.

Что? Что ей теперь делать?

Она обернулась назад и застыла от ужаса. Вдалеке серый дым покрывал горизонт моря, скрывая его границы. Даже тусклое солнышко не хотело выходить, портя эту жуткую картину. Небо сливалось с горизонтом и казалось, что впереди ничего нет — лишь пустота, которая забирает с собой всех желающих и не только. Отрезвлял лишь морозный воздух. Хотя и он убивал. Как и море. Ведь море тоже убивает...

Ариэль поняла, что действовать надо быстро — время сейчас главный ресурс. В ее голове план выглядел более легким, чем на деле. Ведь даже дотронувшись указательным пальцем до воды, она вскрикнула, чувствуя эту боль. Жаль, что у нее не было с собой иголки, чтобы помочь себе, если сведет ногу... Но выбора не было. Да и время поджимало.

Она в последний раз оглянулась, запоминая горизонт, который буквально убивал ее. Скалы впереди — они выглядят огромными даже на расстоянии. И домик, который еле виднелся из-за густых деревьев.

Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и прыгнула...

Она прыгнула в ледяную воду. Закричала от холода, который пронзил ее тело. Она начала тонуть, нырнув в воду с головой. Но Ариэль боролась с течением, холодом и страхом. Она знала, что ей мешает колье в кармане, но не могла его бросить — только не его. Когда она наконец вынырнула, то поплыла к берегу, прекрасно понимая, что у нее очень мало шансов, ведь берег не так близко, как хотелось бы.

Но Ариэль гребла, пытаясь игнорировать боль, которая пронзила все ее тело. Она никогда не испытывала подобного чувства — и надеется, что все это скоро закончится. Все это должно закончиться.

— Кли...Клинт... — пыталась кричать она, но голос не слушал хозяйку. Это было хрипло и совсем не громко.

А Клинтон все лежал...

Ариэль чувствовала, как теряла контроль. Как силы покидали ее, и ей было все трудней. Она продолжала хрипло кричать, когда ноги сводило, но Ариэль плыла. Плыла как настоящий боец.

Но прошло пара минут, и Ариэль почувствовала, что все. Это конец. Берег был ближе, но не так близко, чтобы доплыть до него. Она плыла медленней, дыхание становилось слабым и попытки кричать даже не были осуществлены. Потому что Ариэль понимала — уже ничто не поможет.

И словно ее услышала смерть, ведь в следующую секунду у Ариэль свело ноги так, что она начала тонуть. Она больше не могла держаться на плаву, чувствуя, что не такая сильная, какой хотела себе казаться. Ей не хватило энергии. Не хватило сил. Не хватило упорности. Не хватило. Ничего.

В этот момент она поняла, что больше не может плыть — ее время вышло. И что для нее история закончена. Уже без воздуха она заплакала, но слез не было видно, ведь морская вода забрала всю боль. Она забрала все печали, позволив девушке просто мирно идти ко дну, сжав в кулаке колье, которое та поцеловала и прижала к груди.

Ариэль не закрывала глаза, она смотрела вверх, вспоминая все то, через что она прошла. Вспоминая своих родителей, которых она и вправду любила. Вспоминала прекрасный сад, где она бы прогулялась после смерти.

Ариэль думала о Романе — самом добром человеке в ее жизни. Лишь он заставил поверить в людей, в их человечность. И его улыбка была такой светлой, что Ариэль думалось, будто ей послали ангела с небес. Хотя возможно, так и было? Может, именно поэтому Роман ушел, понимая, что скоро уйдет и Ариэль?

Пока ее забирали холодные воды, девушка думала о том, что не успела сделать. О том, что могла бы совершить. Но она подумала, что это неправильно. Поэтому она отпустила это и простила себя за все ошибки.

Но Клинтон... Кажется, она никогда не смирится с тем, что их все-таки разлучили. Она любила его всем сердцем, но как бы не хотела, Ариэль не могла вернуться. Она вспоминала все те моменты, которые заставили ее улыбаться, смеяться и плакать от счастья. Он позволил ей чувствовать самое прекрасное чувство в мире. Он позволил ей любить, и теперь, кажется, жизнь не прожита зря. Жаль, что девушка подвела Клинтона. Но почему-то ей казалось, что он простит ее слабость, ведь Ариэль знала, что тот так же безумно любит ее.

Она прощалась с ним в последнюю минуту жизни, заставляя себя жить. Она прокручивала в голове все их моменты, позволяя себе улыбаться. Пусть она умрет с улыбкой на лице — Ариэль хотела этого.

Она простила всех за все. Благодарила свою жизнь за то, что она у нее была. Девушка пропустила через себя всю боль снова — и отпустила. Отпустила даже Клинтона. Но последнее, что она попросила у судьбы — чтобы они еще встретились. Чтобы прикоснулись губами. Единственное, чего она хотела в этот момент, держа у самого сердца дорогое ей колье.

После она закрыла глаза, позволив морским водам забрать ее. Пусть она станет русалкой, которая будет плавать у берегов в поисках своего любимого. Пусть ее волосы будут розовыми, а сердце большим — только так она найдет того самого.

Тело Ариэль легло на дно, а колье, выпутавшись из пальцев бывшей хозяйки, поплыло по течению, которое резко изменилось. Колье поплыло исполнять желание. Желание Ариэль.

Все когда-то кончается, но вот большой любви порою судьба дает второй шанс. Но получат ли этот шанс Ариэль и Клинтон?..

***

Мужчина на берегу приходил в сознание, вяло хлопая мокрыми ресницами. Он чувствовал, как окаменело его тело, словно он труп. Но это был всего лишь холод, который одновременно резал его и заставлял тело каменеть. Это было странное и очень неприятное чувство. Но преодолев это состояние, Клинтон медленно поднялся, пытаясь вновь не падать, прекрасно понимая, что тогда он так и останется лежать на прохладном и почти белом песке, который попал ему в глаза. Когда он встал, хватал ртом воздух, дыша полной грудью. Его легкие будто заледенели, но они получили свежий и чистый воздух, отчего тому стало легче.

Клинтон не сразу вспомнил, что произошло. Почему он стоял на берегу холодного моря, позволяя ветру сдувать его легкую одежду? Но когда он вспомнил, резко обернулся.

Его поразил ужас, ведь он увидел — ничего. Совершенно пустую и тихую гладь, которая даже позабыла о том, что совсем недавно бушевала. Клинтон смог увидеть ветер, который гнал чаек, но только не волны — будто волшебство. Он стоял так несколько минут, приходя в сознание, будто его мозг был парализован.

Вдруг он взревел, когда вспомнил... Когда вспомнил, что в тонувшей лодке лежала его милая Ариэль. Вспомнил ее приглушенные крики, но он был во сне. Боже, он понял...

Совсем обезумевший, Клинтон полез в воду, игнорируя ощущения своего тела, которое кричало о том, что это не лучшая идея. Клинтон поплыл вперед, не понимая куда. Но он плыл с чертовой надеждой достать со дна любимую. Это звучало глупо даже в его голове, но он верил, как дети верят в чудеса. Но вера умирает первой, поэтому он все понял...

В один момент ему показалось, что на дне сверкнуло розовое сердце, но его глаза застилали слезы, поэтому он даже не обратил на это внимания. Он заплыл далеко и не мог развернуться.

Его милая не спаслась. Он не мог в это поверить и теперь даже не хотел возвращаться на берег. Не хотел жить, зная, что его милая Ариэль не с ним.

— Моя Ариэль, — рыдал он. — Милая Ариэль...

Он хотел встретиться с ней — пусть даже на том свете. Он больше всего на свете желал вернуть все назад и исправить. Наверное, Клинтон никогда не простит себя за то, что именно из-за него случилось все это. Это похоже на страшный сон. Но как жаль, что это реальность...

Он больше не хотел эту жизнь, но остаток здравого смысла заставил его вернуться на берег, где он был почти без сил. Без сил говорить, думать. Все вокруг казалось миражем, который постепенно пропадал. Клинтон слышал приглушенные звуки моря, чаек и ветра. Даже после смерти он будет помнить эти жуткие звуки, которые прервали жизнь.

Клинтон снова закричал. Так громко, что, казалось, вся планета затряслась. Он кричал на мир, на себя и на чертову судьбу, которая его так подставила. У Клинтона появилось отвращение к самому себе, но Ариэль бы явно не хотела, чтобы он это чувствовал. Поэтому он попытается быть нормальным.

— Прости, моя милая... Прости...

Впервые слезы Клинтона катились с такой скоростью. Но ему было плевать. Даже если бы весь мир собрался посмотреть на его слезы, он бы рыдал — это его боль, потеря, скорбь.

Что ему теперь делать? Как, черт возьми, ему жить? Эти вопросы были уместны, но Клинтон думал только об Ариэль. Вспоминал ее милые ямочки на щеках и шелковистые темные волосы. Он вспоминал те ощущения, когда целовал ее. Когда она смеялась, смотря ему в глаза с такой любовью, что сердцебиение учащалось. Как милая Ариэль краснела, когда он говорил ей разные непристойности. Когда они просто шли за руку, гуляли по саду...

Клинтон сидел на песке около часа, удивляясь, как он еще не умер. Ему хотелось верить, что это его милая Ариэль помогает ему. Но в это слабо верилось, ведь он так ее подвел...

— Я не хотел этого, милая. Если бы я знал... Я бы убил себя! Ты не должна была умирать... Не должна, — снова взревел Клинтон.

Это были часы его слабости. Он был таким слабым, как бедный котенок. И он признавал это, потому что потерял часть себя. Нет, он потерял центр себя — свое сердце. Он не мог — да и не хотел — быть сильным, потому что потерял смысл жизни. Клинтон из последних сил держался, чтобы не стрельнуть себе в висок ружьем, которое лежало прямо у ног.

Но что-то перевернулось в его голове, и он взял это ружье. Там наверняка есть патроны, подумал Клинтон. Его безумная мысль быть с Ариэль была такой реальной, что он прислонил дуло ружья к виску, сильно зажмурившись. Он улыбнулся — пусть его смерть будет с улыбкой на лице, ведь он увидит ее... И будет с ней. Ведь даже смерть не может их разлучить...

Он зажмурился. Положил палец на курок и...

Должен был быть выстрел. Громкий шум, заставивший время остановиться.

Этот момент стал, несомненно, переломным в жизни Клинтона. Его жизнь была на волоске. Но что-то остановило его. Будто сама судьба, забравшая жизнь Ариэль, не позволила ему сделать это. Что-то отрезвило Клинтона, и он со всей дури, с душераздирающим криком, кинул ружье в воду, совсем не подозревая, что там не было патронов. Он думал, что спас себя, а на самом деле, его спасла Она.

После Клинтон не смог вернуться в домик. Его план был продуман, и он воспользовался им, уплыв в Данию, где смог обзавестись хозяйством. Да, он прожил короткую и не очень счастливую жизнь, но зато прервалась его боль, которую он так и не смог преодолеть за все эти годы одинокой жизни. Возможно, он умер от одиночества, ведь больше не признавал женщин, которые ухлестывали за ним. Он просто жил, стараясь не впадать в отчаяние.

А в Лондоне мисс Шелтон и Жасмин всю жизнь думали, что Ариэль и Клинтон вместе. Что они счастливо живут там, где и планировали. Ведь раз никто из них не вернулся, значит, они смогли выбраться, думали женщины. И мисс Шелтон всячески отрицала возможность того, что они оба не спаслись... Гувернантка никак не объяснила родителям Бекер, куда пропала девушка. Мистер и миссис Бекер долго горевали по дочери, и в итоге матушка скончалась. После чего гувернантка стала жить с Жасмин в домике. Но их жизни прервались, когда на них напали какие-то разбойники, оккупировав домик, который вскоре пострадал во время Первой Мировой войны. Эти женщины были смелыми, даже не кричали, когда какой-то мужчина приставил лезвие к их горлу. Они умерли достойно. Как и все здесь.

Так и закончилась эта грустная история. Через сотни лет об этих людях даже и не вспомнят, словно их никогда и не было. Никто не узнает, какую боль они пережили. Сколько силы было в них, чтобы сделать то, что они сделали. Каждый из них, умирая, понимал это. Хотя никто и не предполагал, что каждая история оставляет свой след...

***

6 месяцев спустя

Джулия

— Патрик! — смеюсь я. — Хватит меня щекотать!

Я пытаюсь уворачиваться от «пыток» Патрика, у которого сегодня слишком хорошее настроение, что он достает всех вокруг — даже Камеллу, которая еще не до конца оправилась после аварии, но уже работает, хоть и не каждый день.

— Ребята, — раздраженно, но с ухмылкой произносит Камелла, — я вообще ничего не понимаю! Ну Патрик! — стонет она, стукнув кулаком по столу.

Камелла спасает меня, ведь Патрик, хоть и неохотно, убирает свои сильные руки, прекратив эту пытку, чмокает меня в щеку и идет на помощь Камелле, после ухода которой здесь кое-что поменялось, и теперь она не совсем разбирается здесь. Но Патрик всегда помогает ей, даже когда она этого не просит — словно за ребенком. Это мило, и я каждый раз с улыбкой на лице наблюдаю за этим.

Дело с колье завершилось — но не совсем официально. Мы с Патриком считаем, что выяснили все, что возможно — остальные детали можно узнать, только если вернуться в прошлое. Поэтому мы оставили это дело, но официально еще работаем над ним. Хотя мне и печально оттого, что эти расследования закончились — мне и вправду нравилось изучать это дело, оно уже много значит для меня. Нравилось придумывать гипотезы. Но теперь... Грустно, что конец их истории, скорее всего, печальный. Что Ариэль Бекер так и не встретила Клинтона Буша. Что их сердца так и не воссоединились. Кажется, это не должно причинять мне боль, но мое сердце ноет, словно это все происходило со мной.

Мы с Патриком часто гуляем в парке имени Бекер. Там очень красиво и я нахожу прогулки чем-то атмосферным. Зная, что именно здесь когда-то гуляли Клинтон и Ариэль, мне становится на душе теплее. Я не могу объяснить это, но живя с мыслями об этой парочке, я привязалась к ним и часто вспоминаю письма, колье, дом... Кажется, я никогда этого не забуду.

— Патрик, — спрашиваю я, — а ты не показывал Камелле письма?

Тот сначала задумывается, а потом, видимо, вспоминает о старых письмах, которых мы не так давно нашли в доме, и обращается к девушке:

— А тебе интересно?..

— Конечно, покажи! — восклицает та, словно вопрос Патрика был неуместен.

— В конце дня напомни, я тебе быстро покажу.

Я киваю сама себе и продолжаю работать, пытаясь не реагировать на колкие шуточки Патрика и частые вопросы Камеллы. Хочу просто поработать...

Вечером Патрик решает ко мне зайти — просто посидеть и посмотреть телевизор, потому что сегодня у него совсем пропало желание идти домой. По его словам, там скучно и очень одиноко. Я совсем не против. В последнее время он часто ходит ко мне в гости, довозит до дома и выпивает весь мой чай — оказывается, это его слабость. Особенно, когда ему тяжело — кружка черного или зеленого чая уносит все проблемы с собой.

Когда мы поднимаемся на этаж, встречаем Фила, который держит в руках небольшой чемодан.

— О, наш Фил отправился на свидание? — шутит Патрик, заметив того в красивом и выглаженном черном костюме.

Я ухмыляюсь и наблюдаю за Филом, который едко улыбается и приветствует Патрика, пожав ему руку — и видимо, делает это слишком сильно, потому что тот театрально корчится от боли. Я снова заливаюсь смехом, обняв Фила и учуяв аромат приятного одеколона.

За все эти месяцы Патрик и Фил, к моему удивлению, подружились. Даже были вечера, когда мы сидели втроем и приятно проводили время. Фил стал для меня настоящим другом, Патрик любовью, а они друг для друга братьями — по крайней мере, мне приятна эта мысль.

— Нет, а серьезно, куда собрался-то на ночь глядя?

Фил поджимает губы, словно сам забыл, куда так вырядился.

— Ну, отчасти Патрик прав, но это по работе! — добавляет Фил, когда видит, как Патрик открывает рот.

Я смеюсь. Люблю смотреть на их общение — со стороны это выглядит более чем забавно.

— А вы чего? После работы?

— Да, Патрик снова отказывается идти домой, — закатываю глаза я.

— Ты вообще водил ее к себе? — спрашивает Фил и смотрит на наручные часы. — Черт, я уже опаздываю. До встречи, ребят! — прощается он и убегает, а мы даже не успеваем помахать на прощание.

Я переглядываюсь с Патриком и достаю ключи, чтобы открыть дверь. Но тут мне вспоминаются слова Фила, и я напрягаюсь.

— А и вправду, ты даже не водил меня к себе, — озадачиваюсь я, даже замерев с ключами в засове.

Патрик закатывает глаза и открывает дверь сам.

— Хочешь, пойдем хоть завтра.

— Хочу, — уверенно говорю я. — Но ты меня даже не приглашал ведь.

— Просто не было случая, Джулс. Заходи, — приглашает Патрик внутрь, распахнув передо мной дверь.

— Значит, завтра. Я приду.

Патрик словно не слышит меня и начинает раздеваться, после чего плюхается на диван. Я сначала задумываюсь над его реакцией, потом забываю об этом. И весь остаток вечера мы проводим вместе. Смеемся, целуемся, пьем чай. Кажется, вот мои лучшие моменты жизни. И с недавних пор я и вправду дорожу этим: вечерние посиделки с Патриком, его приятный аромат, розовый закат за окном и теплая кружка чая в руках — если это не рай, то что?

Хоть я и возмущаюсь, но просто влюблена в эти вечера, когда Патрик остается у меня. Когда я понимаю, что мое присутствие ему приятней, чем собственная квартира. Его страстные поцелуи и крепкие объятия — боже, кажется, я никогда не испытывала подобного. Но я так боюсь, что все это мираж, за которым следует что-то неприятное — возможно, что-то страшное. Но я стараюсь не думать об этом, ведь это глупо, особенно когда все очень хорошо.

Просто прекрасно — сегодня Патрик снова остается на ночь. Еще одна прекрасная ночь. Я люблю его и все, что с ним связано. И это искренне. Я счастлива.

Но страх все равно меня не покидает. Какое-то чертово предчувствие!

— Спи, любимая, — слышу я за спиной шепот, и утыкаюсь в одеяло.

Утро сегодня по-настоящему доброе. Открыв глаза, я вижу бодрого Патрика, который стоит на кухне, что-то жаря на сковородке. Я зеваю и заправляю кровать, чувствуя приятный аромат Патрика. Значит, это не сон. Это более чем реально. Я улыбаюсь этой мысли и иду в душ, смывая с себя остатки сна.

— Ну и что нам приготовила хозяюшка? — шучу я, когда захожу на кухню, и обнимаю Патрика сзади.

— Омлет. Как вы любите, — отвечает он и поворачивается ко мне лицом, накрывая мои губы поцелуем.

Он такой красивый, а его запах опьяняет меня, что я пугаюсь своих чувств — таких сильных. Лишь его присутствие зарождает в животе сотню бабочек. Если раньше я не понимала, что это за чувство, то сейчас ощущаю его каждый день.

— Люблю тебя, — шепчу я, смотря Патрику в глаза и ища в них что-то такое же светлое и искреннее, как мои чувства.

Но я не боюсь, что он меня отвергнет.

— И я люблю тебя, Джулс, — улыбается он и вновь накрывает мои губы своими. Только этот поцелуй более страстный, чувственный. Ведь мы признались друг другу.

Даже все эти поцелуи, объятия не были такими многословными. Мы знали это, но молчали, думая, что все и так понятно. Но почему-то именно после этих слов появляется та уверенность. Кажется, и улыбка Патрика говорит о том, что он уверен. Что мы любим друг друга. И кажется, теперь все прекрасно и ничто не огорчит нас. Ничто не сломит. Но...