Колье потерянной любви

Снова я держусь за спину Патрика, который управляет черным мотоциклом, порою так резко поворачивая, отчего сбивается дыхание. Мы едем даже дольше, чем в прошлый раз, потому что этот домик оказывается совсем за городом. Но это кажется мне хорошей причиной, чтобы полюбоваться видами за пределами Лондона.

Мы преодолеваем почти прозрачный лес, который украшен золотыми цветами осени — это так прекрасно, что я любуюсь лесом, даже не обращая внимания на слова Патрика, который просит что-то подсказать. Но мне не до этого... Я смотрю на птиц, беззаботно перескакивающих с ветки на ветку, и напевая неизвестные миру мелодии. Меня настолько завораживает здешняя красота, что я даже расстраиваюсь, когда мы выезжаем на подобие трассы, вдоль которой стоят старые дома, хотя и жилые.

— Что это за дом? — спрашиваю я, понимая, что даже сейчас Патрик не собирается останавливаться. Что дом еще не так близко.

— Посмотрим, — протягивает тот и прибавляет газу.

Спустя несколько минут перед глазами открывается пейзаж, который не сравнится ни с какими красотами мира. Впереди виднеются огромные скалы, заставляющие чувство страха и еще какой-то фобии вылезти наружу. Я чувствую внутри такое волнение, будто прямо сейчас падаю с обрыва вниз — в объятья моря. Северного моря... Я вздрагиваю, но не от прохладного ветра, который треплет волосы, а от моря — точнее, от понимания того, насколько оно холодное. От его безразличия ко всем. Его волны такие ленивые, будто море устало забирать жизни, эмоции — оно просто существует, позволяя любоваться собой. Именно там и нашли колье — и почему-то это мне кажется ироничным...

Я вдыхаю осенний воздух и закрываю глаза — просто так, чтобы расслабиться. Но перед глазами возникают силуэты — они излучают боль, страх... Я резко открываю глаза, не понимая, что это было. Всего секунда — но я до сих пор пытаюсь придти в себя, словно наблюдаю за этим не один час.

Я мало что разбираю — все размыто. Я понимаю лишь чувства... Боже, это так странно — и пугает меня. Но мне не удается впасть в эти размышления, потому что Патрик подъезжает к старому домику рядом с обрывом и останавливается.

— Приехали, — говорит он, увидев на крыльце Веронику, которая упорно смотрит в телефон.

Я снимаю шлем и иду вслед за Патриком. Слышу, как под ногами хрустят сухие ветки, чувствую свежий воздух в легких. Смотрю на серое небо — тучи сгущаются, словно прямо сейчас хлынет ливень, но пока лишь одиночные капли падают на землю. Я поднимаю голову и чувствую на щеке прохладную маленькую каплю, которую стряхиваю рукой.

— Добрый день, — приветствует Патрик Веронику, протягивая той руку.

— Здравствуйте, — говорит та и пожимает руку Патрика, кивнув мне. Я киваю в ответ, сделав осторожный шаг к дому, в котором наблюдаю большую дыру. Через нее видны комнаты, какая-то старая мебель — но все разрушено.

— Итак, — начинает Вероника, повернувшись к дому и указав на вход ладонью, — пожалуй, начну с того, что я позвонила бабушке — узнать чуть больше об этой сказке. И знаете, что я узнала? — так заинтригованно спросила Вероника, словно сейчас раскроет правду устройства нашего мира. — Оказывается, даже бабушка предполагает, что это на самом деле не сказка. А история, которая передается из поколения в поколение!

— То есть вы хотите сказать, что наши гипотезы были верны? — спрашивает Патрик, выгнув бровь.

— Хочется в это верить, — уверенно говорит Вероника. — И эти люди, вероятно, были нашими родственниками. Скорее всего, именно мужчина, — предполагает та, неуверенно пожав плечами и снова кинув взгляд на дом. — Но не знаю... Это все равно звучит невероятно.

Я задумываюсь. Неужели колье и вправду имеет такую историю?.. О боли, любви и разочарованиях? Но такую загадочную, что делает ее прекрасной. Боже, если это так, то... Даже не знаю, что я почувствую.

— Хорошо, — протягивает Патрик. — Но зачем вы привели нас сюда? — спрашивает он, показав на дом.

Вероника делает несколько неспешных шагов к домику, а мы следуем за ней, словно на привязи, хотя оба зачарованы этим местом, пытаясь хотя бы немного понять, что здесь творилось.

— Оказывается, бабушка знает больше, чем мне думалось. Этот дом описывался в каких-то письмах — письмах мужчины. Бабушка говорит, что он писал своей возлюбленной и что именно здесь они жили какое-то время. На самом деле этот домик принадлежал фамилии Флэтчер, но дом давно заброшен, поэтому можете не беспокоиться.

— А что вы хотите здесь найти? — спрашиваю я, следуя за Вероникой, которая аккуратно переступает большие камни.

— Подтверждения. Или хотя бы подсказки...

— Так, стоп! Я совсем не понимаю, — почти возмущается Патрик, потерев лоб. — То есть вы утверждаете, что здесь жила вторая обладательница колье и ее возлюбленный какое-то время?

— Именно. Дом даже не ремонтировали и ничего отсюда не выносили. Так что очень вероятно, что здесь мы что-нибудь найдем, — говорит Вероника, пригласив меня зайти.

Когда я переступаю порог дома, осматриваюсь вокруг. Все развалено и, кажется, прямо сейчас дом обрушится на меня, но лестница, ведущая наверх, стоит и даже не собирается обваливаться, словно ее держат невидимые веревки. Мебель почти не видно из-за огромного слоя пыли и камней. Я боюсь шагать вперед, но делаю это словно под гипнозом — шаг за шагом, и меня что-то так и тянет осмотреть весь дом, заглянуть в каждый уголок и залезть за все стены. Я чувствую странное ощущение, будто этот дом что-то значит — словно это не просто здание, в котором мы можем что-то найти. Это не чувство ностальгии, а скорее чувство былого упущения.

— Можно попробовать пройти на второй этаж, — кричит Вероника с другого конца домика, пока я рыскаю на кухне, где даже лежит сковородка.

Я смотрю на стол, вероятно, у которого собирались люди и проводились трапезы, смеялись и шутили. Мне становится грустно от той мысли, что это было...

— А она не обвалится? — спрашиваю я у Вероники, подойдя к той некрепкой на вид лестнице.

— Вот и проверим.

— Многообещающе, — вздыхаю я, но не сдаюсь, потому что мы не для этого приехали сюда. Если в этом доме что-то есть, я сделаю все что угодно, чтобы мы нашли это.

Ступенек хоть и немного, но страх все равно не уходит. Я делаю первый шаг, внимательно смотря на свои ноги, которые немного дрожат. Переведя взгляд на Патрика, вижу, как он с такой же опаской смотрит на меня, даже не положив руки в карманы, словно уже готовый поймать меня. Это успокаивает меня, поэтому я делаю второй шаг, замедляясь, но вроде все тихо. Шаг за шагом и я здесь — наверху.

— Все в порядке, можете подниматься, — говорю я и прохожу по коридору.

Почему-то наверху комнаты не так разрушены, хоть и запах чего-то неприятного заставляет нахмуриться. Я провожу пальцами по стене, позволяя слою пыли испачкать мою ладонь. Отряхнув, я целенаправленно иду в комнату в конце коридора, даже не обращая внимания на другие. И когда я захожу, начинаю осматриваться, словно точно знаю, что здесь что-то есть.

— Давайте разделимся, — предлагаю я, и все уходят по комнатам — даже Вероника помогает нам.

Я начинаю аккуратно переворачивать вещи, постоянно чихая от пыли, но ничего интересного не нахожу. Даже решаю сделать второй круг — вдруг что-то не заметила? Но в руках оказываются лишь какие-то сувениры, прожженные тряпки и другие вещи. Я расстраиваюсь, но не показываю этого, чтобы ни у кого не пропал энтузиазм. Хотя держу пари, что у всех такое чувство.

— Может, здесь просто ничего нет? — грустно предполагаю я.

— Можно посмотреть последний раз, — предлагает Патрик. — Давай я посмотрю в твоей комнате.

Я киваю и закатываю глаза. Будто он найдет что-то! Но несмотря на мое недовольство, я следую за Патриком и внимательно наблюдаю за его крупными ладонями. Он проводит рукой по стене, стучит по ней, и вдруг слышится глухой звук.

— Вот и оно, — говорит Патрик и начинает бить стену так, что уже со второго удара делает в стене дыру.

Я буквально подбегаю к нему, сажусь на колени и, не обращая внимания на пыль, достаю из стены то, что там лежит.

— Боже, это... Это ведь кипа писем, — шепчу я, держа в руках реликвию — кучу писем, перевязанных веревочкой. Внутри все переворачивается, когда я думаю, что это оно. Что это то, что мы искали...

— Вероника! — кричит Патрик, после чего девушка заходит в комнату и встает перед нами.

— Неужели что-то нашли? — поражается та.

Я трясущимися руками разрываю веревку и начинаю читать письма. Не могу сфокусировать взгляд, потому что сердце бьется так сильно, словно я пробежала марафон. Но взяв себя в руки, я читаю первую строчку:

— От Клинтона Буш... Ариэль Бекер... — шепчу я, после чего наступает тишина.

Эти имена. Они срываются с моих губ как мед, стекающий с пальцев. Они будто знакомы мне, но я прекрасно понимаю, что слышу их впервые. Внутри бушует волна, которая заставляет меня то осторожно смотреть на Патрика, то перечитывать инициалы снова и снова. Но я боюсь открыть конверт.

— Пожалуй, мы заберем это в музей и самостоятельно изучим, — говорит Патрик, аккуратно забрав у меня все письма, пока я до сих пор таращусь в стенку.

— Но... Вы же скажете мне, что там написано? — спрашивает Вероника. Конечно, ей очень любопытно почитать эти письма. Но Патрик правильно делает, что забирает их.

— Разумеется. Когда мы создадим полную картину, обязательно сообщим вам, — вежливо говорит Патрик, после чего подходит ко мне, гладит по спине и жестом предлагает встать.

Он молчит, но я благодарна его поддержке. Патрик не говорит ни слова, но мне так сладостно его внимание и забота. В этом весь он.

После я пытаюсь просто здраво мыслить, потому что все мои мысли атаковали инициалы из письма, стены дома, море за окном — все это просто разрывает меня изнутри. Но почему? Когда мои эмоции стали такими терзающими? Пытаясь придти в норму, я выхожу из дома и дышу полной грудью, наслаждаясь свежим воздухом. Кислород заполняет мои легкие, и я чувствую, как голова проясняется, словно в доме яд — хотя, скорее всего, просто духота влияет на меня не совсем хорошо.

Я жду, пока Патрик и Вероника закончат осмотр дома и вокруг него, чтобы мы уехали. Я хочу поскорей убраться из этого места, которое заставляет мое сердце сжиматься, и просто открыть письма. Так будет легче. Определенно легче.

***

— Боже, сколько же здесь писем, — поражаюсь я, перебирая в руках пыльные конвертики.

— Каждый нужно аккуратно открыть, Джулия. Лучше перейти в лабораторию, — уверенно произносит Патрик, взяв пустую коробку и аккуратно сложив туда все письма.

Бумага такая потертая и тонкая, что я боюсь даже дотрагиваться — вдруг вмиг рассыпается, и мы не прочитаем, что внутри. Но собравшись с мыслями, я аккуратно раскладываю все письма на столе, обратив внимание на то, что беседы были между двумя людьми — двумя влюбленными. И мне так хочется прочитать письма, но я делаю все осторожно и не спеша.

Патрик пока контролирует мои действия, приготовив лупу и перчатки, которые я сразу же надеваю.

— Итак, сначала давай откроем все эти письма, прочитаем, сделаем заметки, а только потом я сделаю копии, — руководит процессом Патрик.

Он смотрит на меня, и я понимаю, что можно приступать. Сердце почему-то бьется так часто, что сбивается дыхание и дрожат руки, но я не собираюсь из-за глупого волнения лишать себя возможности прочитать письмо первой. Поэтому аккуратно разворачиваю конверт...

Я сглатываю ком в горле и начинаю читать вслух, когда вижу, что Патрик стоит весь во внимании:

— Дорогой Клинтон, как же я надеюсь, что ты читаешь мое письмо в теплой постели и с сытым желудком, а если это не так, то не читай, оставь на потом, потому что в этом письме слишком много потрясений для уставшей головы... — начинаю я. —...бесконечно надеюсь, что мы будем вместе. Твоя Ариэль... — заканчиваю и откладываю письмо с какой-то пустотой внутри.

Читая это письмо, я хочу плакать, но слишком потрясена, чтобы лить слезы. В голове очень много мыслей, чтобы осталось место чувствам и переживаниям. Я ощущаю такое опустошение, потому что теперь частично понимаю ситуацию бедной девушки по имени Ариэль... Ариэль Бекер. Это имя вдруг будит меня, и я беру второе письмо — читаю вслух. Беру еще одно, и так уже прочитаны почти все письма — я словно срываюсь с цепи и даже не слушаю предложения Патрика, который хочет сначала подумать. Но под конец я уже устаю, поэтому прерываюсь, чтобы поразмыслить.

— Боже, ты понимаешь, что мы сейчас читаем? — с ужасом спрашиваю я Патрика, который сидит с таким же шокирующим выражением лица. — Этим письмам более ста лет! И, похоже, именно у этих людей была наша находка, Патрик. Это нереально, — вздыхаю я, пристально смотря на коллегу.

Теперь я ищу в его голубых глазах поддержку. Как давно я начала это делать?

— Надо дочитать оставшиеся письма. Вдруг где-нибудь будет упоминаться колье?

Я киваю, но не позволяю Патрику взять письмо:

— Подожди, давай разберем ситуацию, а то у меня голова кругом пойдет!

— Да. Ты права, — соглашается тот, отложив письмо в сторонку.

— Как я понимаю, Ариэль имела более благополучный статус, нежели ее возлюбленный, Клинтон Буш. Они любили друг друга и хотели быть вместе, но не могли... Встречались в каком-то саду, девушку покрывала ее няня — пока мы не понимаем, кем приходилась эта женщина Ариэль. Но потом...

— Потом девушка придумала заковыристый план, — подхватывает меня Патрик. — Сыграть липовую свадьбу с другом Романом Флэтчером! И уехать в загородный домик!.. Тот самый Флэтчер, Джулия, и тот самый домик! Охренеть! — восклицает Патрик, а я кусаю губы, активно кивая, но сама не могу поверить в это. — Получается, они жили там. И это их письма...

— У них все получилось. Все вышло как надо. В одном из писем девушка писала, что ждет Клинтона. Что она сидит и смотрит на холодное море и, черт возьми, ждет его! Но что произошло? Что пошло не так?..

Патрик мотает головой, явно вымотанный своими же мыслями. Его измученный вид заставляет меня надуть губы.

— Лучше давай я прочитаю последние письма, — предлагает тот, и я даже не спорю.

Патрик читает, иногда забываясь в словах и не проговаривая их до конца, но я все равно понимаю его. Но пока ничего важного... И когда он открывает последнее письмо, то разочарованно и одновременно с опаской смотрит на меня, словно отражая мой взгляд, который я в последнее время обращаю к нему. Я одобрительно киваю.

— Не пиши в ответ, лишний раз рискуя. Будет достаточно моего имени из твоих уст, произнесенного вслух, ведь мое сердце откликнется на него. И надеюсь, то сверкающее сердце, которое я тебе подарю, будет украшать твою бледную грудь. Клинтон... — дочитывает письмо Патрик.

Мы сидим минуту в тишине, совсем не собираясь заговорить, словно оба проглотили языки. Но вдруг нас двоих одновременно озаряет:

— Сверкающее сердце, — шепчем мы.

Я закрываю рот рукой, а Патрик вновь утыкается в письмо и через секунду смотрит на меня так, словно на что-то нереальное в этом мире. Его большие глаза испепеляют меня, пока я сижу и сдерживаю слезы потрясения.

— Мы нашли. Мы нашли ее, — шепчу я, после чего по щеке все-таки скатывается слеза. Слеза счастья и облегчения.

Боже, я представляла себе этот момент десятки раз, но таких эмоций, которых я испытываю сейчас, никогда не знала. Внутри вновь все переворачивается, дыхание сбивается, слезы текут, а я даже не понимаю почему. Это просто колье. Мы просто узнали обладательницу и пока даже не знаем, как само колье попало в море. Но я чувствую внутри такое расслабление, что мне хочется закричать, заставив остаток тех переживаний выйти наружу. Будто дверь от какой-то комнаты внутри наконец открылась.

Я перевожу взгляд на колье в конце кабинета, и у меня возникает даже больше вопросов, чем тогда, когда я ничего не знала про него. Оказывается, эта вещь пережила столько всего, что страшно представить, что на самом деле отпечаталось в этих не потерявших свой блеск камушках. Эта мысль заставляет меня вздрогнуть.

От переизбытка чувств я подхожу к Патрику и обнимаю его, словно именно в нем нахожу силу и поддержку для этой работы. Я обнимаю его так крепко, что даже не чувствую силы его объятия, думая о том, как приятно он пахнет. Когда мы отходим друг от друга, он так мило улыбается, что я не хочу уходить. Но я сажусь на стул, вытирая щеки.

— Получается, мы знаем почти все! История этого колье однозначно будет интересна... Да это взорвет интернет! Остается только выяснить конец этой истории... Хотя что-то мне подсказывает, что его знает только Ариэль и Клинтон.

— Может быть, узнаем что-то еще... Но для начала тебе нужно начать возиться с официальностью нашего дела и позвонить Веронике. Рассказать про Ариэль Бекер и Клинтона Буша.

— Как же я устал... Но ты права, надо все сделать. И еще, — добавляет Патрик, — когда Камелла придет в себя, надо обязательно рассказать ей все. Она будет рада узнать, что у нас получилось.

— Да, — шепчу я и смотрю на Патрика.

Он смотрит на меня, и я вновь теряюсь в океане голубых глаз, которые не исчезают. Патрик смотрит — я уверена, он сам не понимает, почему так делает. Но мне нравится просто тонуть в этих волнах, идти на дно, словно русалка, не боясь захлебнуться. Но когда Патрик наконец уходит, я чувствую, будто утонула. Будто эти голубые глаза заставили меня уйти на дно, потеряв сердце.

Я мотаю головой и смотрю на колье, в котором теряю свой взгляд, свои мысли и все гипотезы, которых за это время накопилось так много, что голова кругом. В один момент я осознаю, что жду того момента освобождения от мыслей, мучающих меня, когда мы закончим дело с колье. Но с другой стороны, мне тяжело будет отпустить... Я привязалась к этой истории и тяжело осознавать, что совсем скоро уйдет та сладкая и одновременно губительная интрига. Но мораль истории в том, что все рано или поздно заканчивается.

***

Вечером я решаю расслабиться и готовлю себе горячую ванну с пеной и солью для ванны. Я закрываю глаза, чувствуя, как горячая вода вытаскивает из меня все переживания, которыми наполнено мое тело. Все лишние мысли уходят, растворяются. Я наконец могу почувствовать себя свободной, слушая тишину, которую так ценю в последнее время, и позволяя телу просто существовать — ни бороться, ни бежать и даже ни двигаться. Это меньшее, что я могу позволить ему, ведь эмоциональный труд превращается в физический — несомненно. Видимо, этих эмоций накопилось слишком много, ведь я даже не замечаю, как проходит час, по истечении которого вода остывает. После чего я поспешно кутаюсь в халат и плюхаюсь на диван, включив любимое шоу.

Переодевшись, я замечаю, что мне пришло сообщение от Патрика. Он пишет, что все рассказал Веронике. Та сообщила, что где-то слышала инициалы Ариэль Бекер.

«Видимо, мы и вправду нашли его», — пишет Патрик.

Я улыбаюсь, но такой странной улыбкой, что замираю, когда вижу себя в зеркале. Будто сейчас улыбалась не я, а отчаявшаяся девушка. Будто совсем не я...

— Ариэль Бекер, — повторяю я, словно заклинание. – Бекер...

Тут меня осеняет. Я чуть не роняю телефон, потому что в голове сплывает тот самый день, когда я впервые пришла в музей. Когда проходила собеседование и решила прогуляться до дома пешком, я наткнулась на парк, прочитав инициалы на одном из памятников... Я отчетливо помню, что там была фамилия «Бекер».

Я судорожно набираю сообщение Патрику, даже не пытаясь исправить опечатки в тексте.

«Я вспомнила, Патрик! Поблизости есть парк. Там есть памятник, на котором написано "Бекер". Не так давно я проходила мимо!» — пишу я.

Патрик читает мгновенно и так же быстро отвечает:

«Что? Почему ты не сказала раньше?»

«Только сейчас вспомнила... Но я четко помню фамилию. Сейчас пришлю адрес».

После я отправляю адрес Патрику, на что тот отвечает, что съездит туда и посмотрит. Я бы хотела съездить с ним, но мы договариваемся, что завтра я буду работать с кипами бумаг, потому что в последнее время запустила это дело из-за колье. А пока за мной присматривают, так что не очень хорошо будет, если увидят, как я «ничего не делаю». Так что Патрик съездит один.

С каким-то облегчением и былым трепетом внутри я расслабляюсь на диване, пытаясь забыть весь сегодняшний вечер, чтобы просто отдохнуть — от всего на свете, даже от себя. Но по иронии судьбы — все против меня, потому что я слышу звонок мобильного, наивно надеясь, что это Патрик звонит мне пожелать спокойной ночи.

— Привет, мама, — устало произношу я, пытаясь намекнуть, что я не готова к светским беседам.

— Джулия, давно не слышала тебя. Решила позвонить тебе в свободную минутку. Как у тебя дела? Почти совсем не пишешь, — произносит мама, но не так грустно, как это может показаться.

— Прости. Просто работы очень много. Работаем нал колье, про которое я тебе рассказывала. Мы почти у цели, так что совсем скоро я вздохну спокойно... В остальном все в порядке. У вас как? Папа еще не успокоился? — спрашиваю я, вспомнив про отца... Такие сложные отношения, кажется, обречены на провал. Но я до сих пор не верю в то, что мой папочка может так поступить со мной.

— Папе тяжело, он слишком долго жил в своей голове, милая. Но я думаю, скоро он свыкнется и обязательно позвонит тебе.

Я кусаю губы и закрываю глаза, пытаясь снова не вогнать себя в состояние мученицы — переживаний и эмоций на сегодня, пожалуй, хватит. Из меня выжили все соки — а это еще даже не конец.

— Просто... Неужели работа важней единственной дочери? — шепчу я.

Слышу тяжелый вздох. Такой тяжелый, что я хочу упасть на пол, поддавшись боли маленькой девочки, которая до сих пор сидит внутри, пытаясь доказать, что она все может. Что она достойна.

— Он такой человек, милая. Ему просто нужно время. Скоро он обязательно все поймет, не переживай, — пытается успокоить меня мама.

Но эти слова совсем ничего не значат для меня. Словно сквозь уши. В них одни оправдания, которые я не хочу называть нормальными.

— Это ведь неправильно.

В ответ тишина. Почему? Потому что мама тоже понимает это. Знает, что в папе что-то переменилось, отчего он перестал принимать родную дочь.

Я храню эту боль, пытаясь принять ее за что-то другое, словно это помогает. Когда-нибудь я признаю ее, стану слабой, чтобы принять это в себе. Но пока я делаю вид, что сильная, непробиваемая ничем девочка, которую защищает толстая стена. Но когда-нибудь мне придется сдаться, чтобы осознать — вряд ли отец тот, кем я хочу его считать. Я люблю его, но это не помогает мне оправдать его...

— Ладно, мам, мне пора, — заканчиваю я разговор.

— Пока, милая. Звони или хотя бы пиши почаще.

Я буквально кидаю телефон в другой конец комнаты, сжимая кулак и упорно смотря в телевизор, деля вид, будто со мной все в порядке. Я вру сама себе, но мне так легче — сдерживать слезы, не смотря в зеркало. Наверное, именно это когда-то спасет меня от депрессии, но через десятки лет я закричу так, что сломаю себя. Сломаю то, что было в строю столько лет. И это будет не сбой в программе, это будет — жизнь.

Пока я не хочу принимать это — хочу просто смотреть телевизор до ночи, смеяться в одиночку и есть попкорн, не думая о том, сколько в нем калорий. Хочу просто жить.

***

— И если я умру, моим ангелом будешь ты, — читаю я вслух письмо.

Патрик и я сидим в лаборатории, разбираем письма и делаем копии. Мы решили досконально изучить письма, потому что нам нет прощения, если мы что-то упустим. Читая письма, я каждый раз расстраиваюсь, понимая, что это все было по-настоящему. Что чья-то такая искренняя любовь закончилась — и вряд ли счастливо. Из каждого слова пытаюсь вытянуть смысл, но понимаю, что делаю это слишком отчаянно, поэтому советуюсь с Патриком, который не очень проникается письмами, словно не может. Или же не хочет.

Патрик съездил в этот парк и оказалось, что я права. Похоже, именно в этом саду встречались наши влюбленные. Еще одна зацепка, которая нравится мне больше всех. Ведь, получается, я видела те же деревья, что и Ариэль Бекер. Как будто в момент осознания этого я с ней сблизилась.

— Некоторые письма не подписаны. Может, он не только Ариэль Бекер писал? — спрашивает Патрик, задумчиво посмотрев на стопку писем.

Я осуждающе хмурюсь и возражаю:

— Как ты можешь такое говорить, Патрик? Естественно, только ей. Это же очевидно... К тому же можно ли писать так искренне левой девушке?

— А почему нет? Может, он писатель.

— Ты слишком узко мыслишь, — фыркаю я. — Такое можно написать только любимой. Любовницы не могут так вдохновлять.

— С чего это? В жизни бывает всякое, — начинает спорить со мной Патрик, ухмыльнувшись. Я понимаю, что он специально дразнит меня, но не могу сдержаться и начинаю ему перечить.

— Потому что мужчины идут на безумные поступки только ради любимой, той самой. Вспомни Джонни Диллинджера из фильма «Джонни Д.». На что он только не пошел, чтобы быть с Билли — рисковал всем, что имел.

— Но его все равно убили, — хмурится тот.

— Какое это имеет значение? Его поступки доказывают, на что готов пойти мужчина ради любимой. Каким искренним он становится и как отчаянно он пытается спасти ее... Так что все письма посвящены Ариэль Бекер. И я могу тебе сказать, что Клинтон любил ее. Очень сильно, — заключаю я, подняв подбородок. Я хочу верить, что убедила Патрика, пробив его толстую броню. Никогда не поверю, что он такой бесчувственный — это его маска.

— Поверю на слово.

Я слегка киваю, кладу письмо в сторонку и встаю, чтобы зайти в кабинет за телефоном. Но в один момент я жалею, что надела сегодня высокие каблуки, на которых не так часто хожу — я теряю равновесие, ноги подкашиваются, и я падаю прямо на Патрика, который бережно меня ловит.

Это происходит так быстро, что я и не замечаю, как слегка ударяюсь головой об кружку, из которой Патрик пьет кофе, и как оказываюсь на его руках, которые нежно держат меня. Я смотрю на него, а он на меня, и между нами вновь проскакивает та искра, которая заставляет смотреть друг на друга, не отводя взгляд. Наши губы приближаются, и я чувствую этот вкус, который будоражит меня, заставляя появиться бабочек в животе. Он трогает мое лицо, а я закрываю глаза, чувствуя лишь эйфорию, которая так резко нахлынывает. Я понимаю, что мы снова совершаем ошибку, но не могу остановиться, словно меня кто-то держит. В один момент я даже ругаю себя за то, что называю это ошибкой, ведь его руки такие нежные, а вкус губ так манит... Уверена, он чувствует то же самое, ведь его руки опускаются ниже, а губы жадно целуют мою шею.

Это могло бы длиться вечно, но вдруг какой-то резкий звук заставляет нас пробудиться ото сна — моего любимого сна. Какой-то грохот за дверью прерывает нас, и я резко встаю, поправив юбку. Я чувствую опустошение — и это пугает меня.

— Как не вовремя у людей отваливаются руки, — шутит Патрик, но его голос довольно раздраженный.

— Нам придется поговорить об этом, — роняю я перед тем, как выйти из лаборатории, тяжело дыша.

— Обязательно, — шепчет тот, наверняка думая, что я не слышу. Но слух у меня, к счастью, что надо.

Вернувшись в кабинет, меня пугает вибрация телефона, который лежит на столе Патрика. На экране я вижу незнакомый номер и решаю отнести телефон хозяину — наверняка что-то важное. Поэтому без раздумий беру мобильный и иду обратно в лабораторию.

Когда я отдаю телефон Патрику, в его голубых глазах читаю испуг и удивление — но не такое приятное, каким оно бывает. Кажется, он испугался, но так незаметно, что я и не придаю этому значения, но все равно жду, пока Патрик поднимет трубку. Слушаю его тяжелое дыхание — в лаборатории становится так тихо, что я и свое слышу.

— Патрик Джонс, — представляется он.

Далее Патрик просто кивает, закусывая губу, но даже не смотря на меня, словно сильно погруженный в речь кого-то на другом конце трубки. Лишь по завершению разговора он тревожно смотрит на меня, отчего я начинаю переживать, потому что чутье подсказывает мне, что это касается и меня.

— Камелла пришла в себя, — почти радостно, но все еще беспокойно сообщает Патрик.

Я начина улыбаться, закрыв рот рукой. Былое беспокойство уходит, тело словно расслабляется и хочет растечься по полу — настолько я легко дышу теперь. Замечаю такое же чувство и у Патрика, который счастливо бегает глазами по моему лицу, пытаясь уловить мой истеричный смех, светлую улыбку и сопереживающие глаза.

— Это прекрасно! — выдыхаю я, обнимая Патрика.

Его теплые объятия с каких-то пор и вправду чувствуются по-другому — более значимыми. И мы оба это понимаем. Уже понимаем и не пытаемся отрицать это.

— Мне сказали, что Камелла хочет, чтобы мы приехали.

— Получается, выезжаем прямо сейчас? — спрашиваю я, уже мысленно собирая самые любимые вкусности Камеллы в корзину. Даже не знаю, почему я думаю именно об этом.

Но по сожалеющему взгляду Патрика я понимаю, что у того планы немного другие...

— Джулс, дело в том, что мы и так часто уходим, оставляя рабочее место. Я надеюсь, ты понимаешь, но...

— Хорошо, — перебиваю я, прервав тираду Патрика. — Я понимаю. Не переживай... Просто передай от меня большой привет. И можешь поцеловать ее за меня, — ухмыляюсь я.

— Ты же понимаешь, что я не смогу поцеловать ее так, как делаешь это ты? — заигрывает тот, и я принимаю правила его игры.

Только жаль, что я не люблю игры. Не умею играть, да и не воспринимаю серьезно — ведь это игры, не больше.

— Я не играю в такие игры, — озвучиваю я свои мысли, — но ты заставляешь меня принимать эти правила.

Патрик, кажется, не ожидал от меня ход конем, надеясь, что я буду простой пешкой. Ха, пора взрослеть!

— Хм, не думал, что ты так быстро сдашься, — томно произносит тот, опрокинувшись на спинку стула.

Я подхожу ближе к нему, смотря на Патрика сверху вниз, пытаясь выглядеть убедительно, но и не угрожающе.

— Это называется «я устала от неизвестности», — скрещиваю я руки. — Патрик, ты собирался ехать, но сейчас, кажется, разговариваешь со мной, притворяясь, что ничего не понимаешь. Может, хватит?

— Кажется, кто-то меня раскусил.

— Поверь, я устала. И ты, наверное, тоже. Так что лучше езжай, а потом... Потом... — Я хочу сказать что-то убедительное. Что-то такое, что станет точкой, способной сделать новый абзац. Но на ум ничего не приходит. Совсем ничего...

— Потом мы сделаем второй шаг. Вместе... — произносит Патрик, встав передо мной, сжимая мобильный телефон в руках.

Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя его власть, которая не давит — которая убеждает, что он все сделает. Что он знает, как поступить.

— Именно.

Патрик уходит, а меня не покидает ощущение, что так и должно быть. Что теперь я на своем месте и даже не сомневаюсь в том, что Патрик должен быть здесь, словно он всегда был рядом. Будто когда-то давно я его знала и его присутствие здесь и сейчас создает во мне такое родное тепло, что мне страшно — открывать новые чувства слишком необычно, чтобы не испытывать от этого страх.

Но, кажется, так и должно быть. Кажется, я влюблена. По-настоящему.

***

Патрик

Я словно сумасшедший выбегаю из музея, пытаясь держать себя в руках и не сойти с ума, позволив себе гнать по трассе. Сейчас рядом нет Джулии, которая смогла бы усмирить меня. Поэтому я должен контролировать руки и ноги.

Когда я выезжаю на дорогу, чувствую адреналин, который заставляет меня повысить скорость, чтобы наконец почувствовать ее. Но я не позволяю этому желанию реализоваться. Думаю о Джулии, Камелле и о том, что может быть, если я снова сорвусь. Я не должен терять контроль, которого искал так долго. Которого однажды лишился, потеряв слишком много, чтобы теперь возвращаться к этому.

Я вновь чувствую то ужасное чувство адреналина и удовольствия — от скорости, жажды. Я начинаю бояться, ощущая это...

«Я контролирую себя. Я в порядке», — мысленно говорю я, сжимая ладони и кусая губы в кровь, совсем не замечая этого.

Поворот вправо. Влево. Я теряю себя. И снова нахожу силы. Думаю обо всем, что только приходит мне в голову. Почему-то перед глазами возникают образы Джулии, которая обнимает меня, успокаивает мой пыл. Вспоминаю страх и понимание в ее глазах — я одновременно и боюсь, и восхищаюсь этим взглядом, который прожигает мое сердце. Даже сейчас, пересекая пешеход среди английских улиц, сердце успокаивается, адреналин уходит, словно лишь образ Джулии способен усмирить меня — как заклинатель приручает дикого скакуна. Это странно для меня, но я не бегу от чувств, чтобы не остаться с теми ощущениями, которых боюсь больше смерти. Я больше не зависим от чувств — просто способен ощущать их.

Я слишком погружаюсь в эти мысли и практически не замечаю, как оказываюсь перед дверями больницы, которая совсем недавно заставила меня взорваться, сорваться и собраться вновь.

Дрожащим голосом сообщаю девушке на входе, к кому я пришел, и та вежливо говорит, куда мне идти. Кажется, в первый раз я не так волновался — наверное, просто потому, что в голове бушевал адреналин, эмоции были на пределе, и я просто не понимал серьезность всей ситуации. Сейчас я все понимаю, поэтому белые стены больницы давят на меня, как я ни стараюсь успокоить себя, надеясь, что Камелла идет на поправку, раз пришла в сознание. Но человек создан таким образом, что все равно какая-то частичка не позволяет ему быть уверенным — ведь в противном случае человек возомнит из себя того, кто никогда не ошибается, и мир упадет в глазах каждого.

Я поворачиваю ручку, и кажется, что весь мир замедляется, ведь я обращаю внимание на Камеллу. На девушку, которая совсем недавно излучала свет, красоту и все самое прекрасное на свете.

Я делаю шаг за порог, совсем не обращая внимания, есть ли кто-то еще в палате или нет.

Я наблюдаю за ранами на бледном лице Камеллы, которая смотрит на меня так же отрешенно. Она улыбается грустной улыбкой, отчего я вспоминаю, как та смеялась и улыбалась самой счастливой и прекрасной улыбкой в мире. Она восхищала, заставляла улыбаться так же широко, словно имела какой-то особый шарм — способность. Она не убирает улыбку, пытаясь быть прошлой Камеллой — без шрамов, ран, переломов и сломленности внутри. Но...

Но когда я подхожу к ней, понимаю, что это все та же милая Камелла. Ее блеск в глазах и желание радовать других до сих пор живет в ее красивых голубых глазах. И даже раны на лице не могут скрыть ее. Кажется, Камелла и не уезжала...

— Ну привет, засранец, — шепчет она.

Я хочу ее обнять, но не делаю этого, понимая, как тяжело той даже просто говорить. Это того стоит, но я не сделаю этого.

— Вот видишь, даже здесь я тебя достану... Ты не доделала отчет.

Камелла глухо смеется, но кривится от боли, и я чувствую вину, но это чувство сразу исчезает, когда она кладет свою хрупкую руку на мою ладонь. Я сжимаю ее, не сводя глаз с девушки.

— Возьми стул, — показывает она взглядом на белый стул, стоящий в другом углу комнаты, — и рассказывай. Наверное, я что-то пропустила.

Несмотря на то что я не собираюсь нагружать ее такой большой информацией, я беру стул и сажусь напротив девушки, которая смотрит на меня так внимательно, будто сейчас я начну лекцию.

— Как ты? — спрашиваю я.

Камелла еле заметно закатывает глаза, словно я задаю сущую глупость.

— Патрик, я лежу в больнице со сломанными ребрами и опухшим лицом. Как ты думаешь? — Эти слова могут показаться грубыми и с каким-то вызовом, но Камелла говорит это так мягко, что кажется, она просто девочка, которая жалуется на свои мелочные проблемы. — Лучше порадуй меня.

Я поднимаю левую бровь, а Камелла лишь улыбается. Значит, она не отстанет от меня.

— Хорошо... Наверное, самая главная новость, что мы с Джулией нашли владелицу колье.

— Что? — удивляется Камелла, округлив глаза.

— Знал, что тебе понравится, — ухмыляюсь я. — Проведя большую работу, мы нашли некоторые документы, которые помогли найти дом. Мы познакомились с девушкой, которая, по нашим твердым предположениям, является родственницей Клинтона Буша.

— Клинтона Буша? — нетерпеливо спрашивает Камелла, часто моргая и явно не понимая меня.

Времени у нас достаточно, поэтому я рассказываю ей все подробно и по порядку.

— ...боже, и это все вы сделали за каких-то несколько дней? Я точно не месяц лежала без сознания? — поражается Камелла, а я лишь смеюсь, хотя сам не понимаю, как мы с Джулией вообще справились с тем, что, казалось, съест непозволительно много времени.

— Получается, вы сдружились?

Почему-то этот вопрос заставляет меня войти в ступор. Да в такой, что глаза Камеллы сразу замечают это.

— А ну-ка выкладывай!

Я закатываю глаза, подражая Камелле. Не люблю подобные вопросы, особенно когда не знаю на них ответа. Но, кажется, любопытную подругу это совсем не волнует.

— Если я скажу, что мы целовались, ты успокоишься? — выпаливаю я, пытаясь не пожалеть об этом. Все-таки Камелле понадобится пища для размышлений, чтобы не согнуться от скуки — так ведь поступают настоящие друзья?

Голубые глазки округляются, и я уже начинаю смеяться от выражения милого и удивленного лица. Я лишь ухмыляюсь, прекрасно понимая, что сейчас творится в ее голове.

— Что, мать твою?

Я молчу, наслаждаясь моментом. Как редко я могу так удивить Камеллу!

— Патрик! И ты молчал?

— Ты была немного в коме, — смеюсь я.

— Патрик, черт возьми, Джонс, что, было сложно просто сказать, я бы от такого и воскреснуть смогла бы!

Я заливаюсь смехом, который Камелла подхватывает, но сразу же снова кривится от боли, и я стараюсь сдерживать себя, хотя у меня это плохо получается.

— Чертов засранец!.. И что теперь? Что Джулс об этом думает? — слишком серьезно спрашивает Камелла, наивно полагая, что мы решили ситуацию. Но как бы это ни звучало, мы два идиота, которые до сих пор ничего не понимают. Или не хотят понимать...

В этих мыслях я корчу лицо, и, похоже, Камелла понимает меня без слов, потому что в следующий миг восклицает:

— Боже, Патрик Джонс! Ты снова за свое? — Несмотря на то что она слаба, ее голос кажется вполне громким и даже каким-то стальным. — Никакая девушка не будет с тобой, если ты будешь так долго думать.

Я понимаю ее. Всем сердцем понимаю Камеллу, но теперь мне так сложно открыться кому-то после того, что я пережил... После того как подставил своих близких, причинил им боль — я боюсь, что это повторится.

— Я боюсь, что это повторится... Когда я узнал о том, что с тобой произошло, я... — Я чувствую ком в горле, но сквозь эту несуществующую боль продолжаю говорить: — Сорвался. Я чуть не убил себя и Джулс, когда гнал по трассе...

— Патрик...

— Я сорвался и даже не заметил этого... Ладно я, но это видела Джулия. Она могла пострадать из-за меня.

— Но все хорошо, — шепчет Камелла, сильнее сжимая мою руку.

— А если она бы не смогла меня усмирить?

— Но она смогла. Все хорошо... Даже не думай о том, что это повторится.

Как я хочу этого. Как я хочу забыть мои ошибки, стереть память того года. Эти вещи были настолько ужасными, что я порой ненавижу самого себя. Это была игра, которая меня затянула. Был кайф, в котором я не нуждался, но он все равно тянул меня на дно. Я хотел падать один, но мои близкие слишком любили меня... Если бы не они, я бы не смог выйти из того состояния, которое сам проклинал, но не мог бороться самостоятельно. Я просто погряз в этом... И сейчас даже думать о том, что героин сможет спасти меня — не то что мерзко, это ужасней всего ужасного. И мне хочется убить себя за то, что я посмел подумать об этом.

— Ни за что. Я не могу этого допустить, — вздыхаю я, поняв, что — нет. Я никогда не вернусь на то дно.

— Ты молодец. Но поговори с ней, если не хочешь, чтобы и она ушла. Ребекка — это не конец мира. Она бросила тебя в самый тяжелый момент. Забудь это, просто забудь, ладно?..

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Я поговорю, но перед этим съем тот апельсин, — протягиваю я, указав на цитрус. Тянусь за ним и кидаю перед собой.

— Воруешь у больных! Вот самое дно, — шутит Камелла, и мы заливаемся смехом.

Я рядом. Я с ней. С той, которая когда-то помогла мне подняться со дна. Кажется, я люблю ее больше всех. Той любовью, которую не каждому удается постичь, словно это что-то большее, даже чем любовь к сестре, другу... Она мой спаситель в виде хрупкой девушки. Я так счастлив, что с ней все хорошо — теперь за ней присматривать буду я. Теперь я подниму ее на ноги.

«Джонни Д.» — фильм о величайшем грабителе в истории США — Джонни Диллинджере. В фильме представлена его главная возлюбленная Билли Фрешетт.