Колье потерянной любви

Утром я встаю за двадцать минут до будильника, чего не было уже довольно долго. Я потягиваюсь и чувствую приятное расслабление, словно за пять часов сна выспалась. Хотя, на удивление, я и вправду чувствую, что могу свернуть горы. Вот это настрой, думаю я, и выключаю будильник.

Не знаю, какая погода за окном, но мне уже не хочется сворачивать горы в моей уютной квартирке. Так прекрасно было бы просто налить зеленого чая, взять кусочек торта, укутаться мягким пледом и лечь на диван, смотря любимые фильмы... От этих мыслей я довольно хмурю брови и улыбаюсь, но возвращаюсь в реальность, которая заставляет слишком резко почувствовать то разочарование, которое обычно испытываешь после погружения в мир мечтаний. Я думаю о Патрике и колье — что меня больше интересует? Может, мои чувства к Патрику? Или интерес к колье? Хотя почему это не может быть связано, думаю я, смотря в окно, в котором темнота прячет все виды, хотя я уже вижу крапающий дождь, оставляющий капельки на окне.

— Как всегда, — протягиваю я, вздохнув.

После завтрака я проверяю почту и совсем забываю о времени, потому что должна выйти через двадцать минут, а до сих пор лежу с ноутбуком, даже не накрасившись. Я пулей бегу в спальню и начинаю предпринимать печальные попытки накраситься, словно именно сегодня мои руки разучились держать кисточку, а мозг отказывается сочетать цвета. Я психую и просто подкрашиваю ресницы и наношу красную помаду на пухлые губы. После иду одеваться и понимаю, что забыла постирать черную юбку — на нее вчера за ужином я капнула соус, и теперь там красуется белое пятно.

— Черт! — возмущаюсь я, думая, что же мне может подойти.

И спустя какое-то время я все-таки решаюсь надеть бежевое платье, которое ношу крайне редко, потому что оно не совсем сочетается с моими образами — но сегодня у меня выбора нет. Платье с красивым ремешком вынуждает меня, как всегда, смыть красную помаду, потому что это не сочетается настолько, что начинает рябить в глазах — и это сущая правда, поэтому я не хочу рисковать.

Наконец собравшись, я вызываю такси и выхожу из квартиры. Сегодня будет интересный день, у меня просто предчувствие... И с этими мыслями я сажусь в черную машину и любуюсь каплями за окном машины, совсем позабыв о том, что утром моя голова презирала этот пейзаж, но сейчас он кажется мне тем, чего нельзя забыть. Почему-то спустя время так яро ненавистный мною дождь становится для меня чем-то большим, чем просто осадки. Словно они значат то, что мне пока не понять — их красоту, грацию. Я смотрю на дождь — мне хочется утонуть в нем, но я словно боюсь, что захлебнусь слезами. Странное чувство, но оно где-то там, внутри — и рвется наружу. У меня появляется резкое желание просто встать под дождь посреди улицы, опереться о фонарный столб и поднять голову, позволяя каплям омывать лицо, капать на одежду, проникать сквозь платье. Словно это какое-то лекарство...

Когда я выхожу из машины, то даже не укрываюсь от дождя, потому что хочу проверить свою теорию — неужели я испытываю те самые чувства, когда ощущаю холодный капли?..

Я иду, чувствуя макушкой головы, как дождь не щадит меня и усиливается, отчего мои волосы становятся более мокрыми, чем я ожидала. Но я иду, не смотря никуда — только вперед. Я чувствую мурашки по телу, которые говорят мне остановиться — ведь это оно, то самое чувство! Но я слишком боюсь быть сентиментальной в этот момент, ведь я и так не могу разобраться в своих чувствах, а если еще и буду пропускать все эмоции через себя, то от меня вообще ничего не останется.

Я иду, заправив локон за ухо и почувствовав, как по руке катится капля — такая холодная, словно лед. Я даже замедляю шаг, ощутив, что эта капля слишком отличается от других, но одергиваю себя, продолжив путь.

Уже около входа в музей я снова замедляю шаг, почти останавливаясь, чтобы просто почувствовать какого это — любить дождь. Я, наверное, похожа на сумасшедшую, ведь кто еще будет мокнуть под дождем по собственной воле и думать о том, что какой-то обычный дождь может восхищать? Бред сивой кобылы! Но, незаметно для себя, я стою так почти минуту, отпустив все мысли. Я и вправду ни о чем не думаю, в голове полное затишье — и это так приятно, что я не хочу прекращать это. Я слышу шум машин, стук дождя об трубы и деревья... Это успокаивает, но я не могу просто стоять у входа, поэтому мысленно снова одергиваю себя, быстро заморгав, и вхожу в сухое и немного душное помещение.

За мной следует небольшая сырость, но я не обращаю на это внимания и просто иду в свой кабинет. Как не удивительно, я хочу увидеть Патрика. Боже, я хочу, чтобы он видел меня.

— Привет, — непринужденно приветствую я коллегу, словно секунду назад не мечтала о его присутствии. Хотя я ему льщу.

— Доброе утро, — протягивает Патрик, уткнувшись в компьютер и подперев подбородок кулаком.

Он почти не смотрит на меня, словно боится. Или же он просто занят, предполагаю я.

Я киваю своим мыслям, снимаю верхнюю одежду, переодеваю обувь и подхожу к своему столу, где меня опять ждет рутина. Мне это надоело, но выбора пока нет. Я хочу пожаловаться, но не буду, прекрасно зная, что мне станет хуже, если я признаю себя слабой и усталой. Поэтому, громко вздохнув, на что Патрик обращает внимание и улыбается мне ободряющей улыбкой, я сажусь за свой стол и собираюсь с мыслями перед рабочим днем.

— А где Камелла? — спрашиваю я, не найдя подругу на привычном месте.

— Не знаю, — пожимает плечами Патрик. — Может, опять опаздывает. Но она мне ничего не писала, — добавляет тот.

Я киваю, хотя задерживаю взгляд на голубых глазах, изучающе смотрящих на экран компьютера, — хотя они то и дело поглядывают на меня, но я боюсь, что просто слишком сильно хочу этого, — и голова невольно заполняется недавними мыслями о Патрике и... Нет! Стоп! Я одергиваю себя в сотый раз за последние дни и мотаю головой — будто это каждый раз помогает! Я не должна и не буду развивать те мысли, которые были в моей голове, не сейчас — не в присутствии Патрика. Вроде люди не научились еще читать мысли, но от этого мне легче не становится. Поэтому я, настроившись на рабочий лад, беру ручку и начинаю свою рутину. Не смотря ни на кого и ни на что, просто работаю, пытаясь не думать о прошлом и будущем — и даже настоящем. Просто концентрируюсь на работе.

Так я сижу около двух часов, иногда беседуя с Патриком, у которого, похоже, совсем нет дел, потому что он рассказывает мне всякие истории или раскладывает пасьянс. Я слушаю его, хотя иногда теряю смысл историй, потому что слишком погружена в работу — но Патрик мне не мешает, возможно, даже разбавляет скуку, которая висит в кабинете. А еще хорошо было бы рассеять переживания, потому что я начинаю все больше думать о Камелле, которая так и не появилась на работе...

— Да где Камелла-то? Разве она брала отгул? — спрашиваю я, почти возмущенная безалаберностью подруги.

Патрик не удивляется моему вопросу, словно сам думает об этом с начала рабочего дня.

— Честно, без понятия. Думал, может, опаздывает, а ее до сих пор нет... Даже трубку не берет. — Патрик задумывается и хмурит брови. — Ладно, если после обеда ее не будет, я могу позвонить начальнице. Может, она ей что-то говорила.

— Странно, что она не отвечает, — говорю я, и мои переживания теперь становятся небезосновательными.

Патрик кивает и снова хмурит брови в задумчивости. Кажется, в головах у нас крутятся совершенно идентичные мысли. Я вижу по его голубым глазам, что он смотрит на меня так же... Боже, не в первый раз меня посещают подобные мысли! Я схожу с ума, но даже не понимаю, что потеряла разум...

***

— Патрик, она не пришла, — почти шепчу я, когда мы с Патриком возвращаемся в кабинет после обеда.

Сегодняшний обед проходит не так гладко. Да, мы, как обычно, смеемся и разговариваем, но переживания не покидают нас. С одной стороны, что в этом такого? Может, Камелле пришлось срочно уехать, и это не кажется странным. Но что-то внутри заставляет думать не так. Что-то мешает мне не волноваться за подругу. Как и Патрику.

— Сейчас позвоню, — уверенно говорит Патрик, раздеваясь. — Джулия, не переживай, это пустяки, — говорит он, положив руку мне на плечо, когда видит мое расстроенное лицо. Не думала, что так заметно.

— Да, я понимаю, просто... Знаешь, плохое предчувствие, — корчусь я, почти не двигаясь, где-то в глубине души желая, чтобы теплая рука на плече никуда не исчезала.

— Все будет хорошо. Брось, — пытается успокоить меня Патрик, но я чувствую, как его рука дрожит — он сам не верит своим словам.

После он выходит из кабинета, оставляя меня одной с самыми жуткими предположениями. Когда я переодеваю обувь, сажусь на кресло, на которое почему-то садилась лишь однажды, рядом со столом Камеллы и просто туплю в стену, стараясь думать о другом. Сейчас я готова думать даже о моих чертовых чувствах к двум мужчинам. Даже об этом, лишь бы не накручивать себя — только эту черту я презираю настолько, насколько вообще могу. Вспоминаю Патрика, Фила... Это так странно, но я и вправду забываю о своих переживаниях. Я просто закрываю глаза, не слышу ничего вокруг — даже тишины — и перемещаюсь в лучшие моменты, которые щекочут сердце. Я наслаждаюсь атмосферой, чувствами, ощущениями... И вдруг резко открываю глаза, словно что-то вспоминаю. Но дело в том, что это не воспоминания заставляют меня резко задуматься, а осознание. Но чего?.. Я пока сама не до конца понимаю, но если до этого я думала, что мои чувства к Патрику и Филу одинаковые, то сейчас, похоже, я осознаю, что это совсем не так.

Конечно, оба заставляют меня улыбаться, переживать и смеяться, но Фил — простая влюбленность, которая потихоньку уходит. Наш поцелуй был лишь трепетным порывом, который я не хочу повторять, потому что не считаю это разумным. А Патрик...

— Вот черт! — пугает меня Патрик, отчего я вскакиваю. — Джорджия сказала, что ей никто не звонил. Я без понятия, где Камелла, потому что она до сих пор не берет трубку.

Не передать словами, какое разочарование я испытываю. Будто самая последняя надежда не оправдывается — словно кто-то ее украл так резко, что я и оглянуться не успела.

— Паршиво, — говорю я и прислоняю ладонь ко лбу, закусив губу.

— Эй, — шепчет Патрик и подходит ко мне, взяв мою руку и заглянув в глаза, отчего я и вправду успокаиваюсь. — Не накручивай себя раньше времени — ты же знаешь Камеллу, — смеется тот, желая разрядить обстановку, но я лишь улыбаюсь, из-за чего Патрик сильней сжимает мою руку — но так нежно, что я готова стоять вот так вечно.

Он кивает, словно приободряя, и садится за свой рабочий стол, хрустит пальцами, отчего я корчусь, а тот смеется и специально продолжает это делать. После я театрально закатываю глаза и обнажаю белые зубы. Видимо, Патрику удается разрядить обстановку, раз я спокойно сажусь за свое место и продолжаю работать.

Но мои переживания вновь возвращаются под конец рабочего дня. Почему-то именно в этот момент у Патрика звонит телефон, отчего мы оба вздрагиваем, ведь до этого сидели в полной тишине, лишь слушая дыхание друг друга и клацанье пальцев по клавиатуре.

Мы переглядываемся, словно знаем, что не нужно брать трубку — что там что-то плохое. Но понимаем, что это очень глупо, поэтому Патрик отвечает на звонок, не сводя с меня настороженных глаз:

— Патрик Джонс, — говорит он, и я понимаю, что это незнакомый номер. — Да... Что? Боже, что?! Да, сейчас приедем, — заключает тот, а я сижу с выпученными глазами и пытаю его взглядом, только потом заметив, что не дышу.

Он смотрит на меня так испуганно, что я готова умереть прямо сейчас. Он медленно встает, пытаясь изобразить беззаботность, но в его голубых глазах я вижу ту черноту, за которой скрывается страх — он вовсе не спокоен, и это пугает меня еще больше.

— Джулия, — произносит он каким-то смертным голосом, сев на стул возле меня. Он хочет взять меня за руки — я вижу его дрожащие и тянущиеся ко мне руки, но, похоже, он понимает, что это заставит напугаться меня до чертиков. — Пожалуйста... — хрипит он. — Я знаю, что ты сейчас переживаешь, но все будет хорошо, — продолжает мучить он меня, словно я маленький ребенок.

— Патрик, скажи, кто это был, — твердо говорю я на грани слез, ведь это все так пугает, что я не могу смотреть на это здраво.

— Я знаю, ты напугана, и я боюсь напугать тебя сильней. Пожалуйста, просто знай, что все будет хорошо... — Я кусаю губу, чтобы не заплакать, и смотрю на Патрика, который просто не может сказать. Просто не может... — Тяжело это говорить, но... Это был врач. Камелла попала в аварию и сейчас находится в больнице.

Пол исчезает под ногами — и хорошо, что я сейчас сижу. Я замираю — и все мое тело замирает, смотрю на Патрика, пытаясь осознать то, что он мне сказал. Даже не замечаю, как держу его руку и как те дрожат.

Камелла. Авария. Больница.

— Боже... Что с ней?.. — шепчу я так, что еле слышно.

Патрик сжимает мою руку сильней обычного, но сейчас, кажется, даже если бы ее отпилили, я бы не заметила, потому что до сих пор не могу осознать происходящее.

Камелла. Авария. Больница.

До сих пор не могу поверить, что она там. Что с Камеллой случилось подобное. Это просто немыслимо!

— Думаю, дела обстоят лучше, чем ты думаешь, потому что она приходила в сознание и попросила именно нас приехать туда, — говорит Патрик, заглядывая в мои мокрые глаза, из которых вот-вот прольется слеза, но я держусь, потому что не хочу плакать. Патрик почему-то грустно корчится, еле заметно, и это заставляет меня придти в себя.

— Поехали прямо сейчас, — моментально говорю я, будто секунду назад не пыталась сдержать слезы, и встаю, отпустив руку Патрика.

Он встает за мной и твердо кивает.

— Я позвоню и предупрежу, что мы уйдем. Нас должны понять, — говорит он и, положив руку на мое плечо, достает телефон.

Мы приводим рабочее место в порядок, одеваемся и выдвигаемся по адресу.

Я без вопросов сажусь на мотоцикл Патрика, потому что сейчас не тот момент, когда я могу капризничать. Да и к тому же, оказывается, байк не самый страшный транспорт, как мне думалось. На самом деле он даже интересный — так приятно чувствовать ветер на лице и как он треплет волосы. Жаль только, что ради этих ощущений нужно снимать шлем.

Но и сегодня я еду, пытаясь наслаждаться поездкой, но в голове у меня лишь терзающие мысли, которые я никак не могу прогнать. Мои переживания слишком трепетные, отчего руки дрожат, но я пытаюсь — правда, пытаюсь — быть спокойной. Патрик же, наверное, чувствует то же, что и я, потому что на протяжении всей поездки мы не говорим ни слова, будто до сих пор приходим в себя.

Боже, бедная Камелла! Как ее угораздило?!

Я прижимаюсь сильнее к Патрику от ярого желания почувствовать его тепло, которое меня и вправду успокаивает. Отчасти и я хочу его успокоить, потому что вижу в этом нужду — я уверена, если на лице его ничего нет, то внутри все наизнанку выворачивается. Он меня не проведет.

И почему-то мне кажется, что ему и вправду легче, когда я кладу голову на его спину и прижимаюсь руками. Я чувствую, как он дышит реже и медленно выдыхает. Это успокаивает и меня, поэтому мое сердце теперь бьется реже. Именно так мы доезжаем до больницы, все равно не проронив ни слова.

Зайдя в здание, Патрик разговаривает с женщиной на входе, чтобы нас впустили. Я же рассматриваю множество людей, докторов в белых халатах, ослепляющие белые потолки и не менее блестящие стены. Мне все это напоминает рай из фильмов, вот только здесь пахнет не так приятно.

— Нам на четвертый этаж, 202 палата, — говорит мой коллега, взяв меня за локоть и потащив за собой.

Я слушаюсь Патрика и просто иду, не задумываясь о том, туда ли он идет. Я доверяю ему.

— Что с ней? — спрашиваю я, посмотрев ему в глаза, которые слишком стеклянные, словно душа уходит из тела.

Но когда тот смотрит на меня и зрачки его глаз увеличиваются, я выдыхаю.

— Мне ничего не сказали, Джулс, — отвечает тот и останавливается напротив лифта.

Больше Патрик ничего не говорит, видимо, не желая нагнетать или обнадеживать. Но я верю в то, что все хорошо. Она приходила в сознание, значит, не все так плохо...

Звенящий звук, когда приезжает лифт, звучит слишком громко, отчего я дергаюсь, словно до этого была в каком-то трансе. Когда мы заходим внутрь, смотрим друг на друга — в последние полчаса мы часто так делаем, словно проверяем, в порядке ли мы. Но я держусь, а Патрик даже не собирается паниковать, поэтому мы оба облегченно выдыхаем.

Когда мы приезжаем на четвертый этаж, то сразу видим нужную палату. Я замираю, боясь туда входить. Почему-то мое сердце бьется так сильно, словно за этой дверью меня ждет смерть. Я знаю, что это всего лишь страх, но не могу усмирить его. Я устала, напугана и, черт возьми, переживаю как никогда, потому что там не просто человек — а моя подруга. Не представляю, что сейчас переживает Патрик, ведь они с Камеллой давно близки...

— Все хорошо, Джулс, — говорит тот и берет меня за руку.

Я закрываю глаза и открываю их, пытаясь успокоиться. Сжимаю руку Патрика так, что чувствую дрожь. Боже, это самое худшее чувство, которое я когда-либо испытывала.

Держа Патрика за руку, я вхожу в палату и пытаюсь не вглядываться в бездвижное тело, которое лежит на кровати, не подавая признаков жизни. Пытаюсь не смотреть на лицо Камеллы, которое изуродовано настолько, что его почти невозможно узнать. Я пытаюсь не заплакать, когда вижу почти синюю руку, которая висит на каких-то веревках. Я просто пытаюсь держать себя в руках, видя какие-то трубки около Камеллы.

— Боже, — шепчу я, по-прежнему сжимая руку Патрика.

Ноги становятся ватными, и я еле-еле подхожу к доктору, который сочувственно смотрит на нас. Бедный Патрик, который смотрит на все это, даже не моргает. Его лицо искажается в болезненной гримасе, и я хочу провалиться сквозь землю, ведь видеть все это сейчас является пыткой. Я чувствую себя ужасно, наблюдая за такой картиной.

— Патрик, — шепотом говорю я, пытаясь разглядеть в глазах хотя бы долю фразы, что «он в порядке». Но в его глазах я вижу лишь боль, растерянность — они заставляют меня обнять Патрика, который так же сильно прижимается ко мне.

Мы просто стоим, обнявшись, совсем позабыв о том, что нас ждет врач. Я просто вдыхаю аромат Патрика, успокаиваясь его прикосновениями. Я не хочу прекращать это, потому что мне кажется, что после я не выдержу и разрыдаюсь или упаду в обморок — все это так тяжело, что я боюсь потерять рассудок. Но благодаря Патрику, кажется, мне легче. Это не объяснить, но мне и вправду легче...

— Все хорошо, — шепчу я, прервав объятия.

Он смотрит на меня таким жалким видом, что я хочу увести его отсюда, уберечь себя и его от всего этого. Но мы должны здесь быть. Ради Камеллы. Патрик кивает, и мы подходим к доктору.

— Я доктор Берч, — произносит высокий мужчина с короткой стрижкой. Его голос грубый, но он внушает доверие. — Мне очень жаль, что такое произошло. Это ужасно.

— Что произошло? — спрашиваю я, поняв, что Патрик не в силах даже говорить.

— Это какое-то чудо, если честно. Навстречу ехал большой джип. Водитель потерял управление и врезался в капот машины... Но мисс Камелла каким-то чудом улетела назад, тем самым сохранив себе жизнь, потому что машина превратилась в кусок железа.

Я слушаю и не могу нормально принять эту информацию, потому что это безумие. Этого просто не может быть. Может, я сплю? И сейчас проснусь от ужасного кошмара? Боже, нет, это реальность. И почему от самых счастливых моментов в жизни ты просыпаешься, а от страшных чувствуешь, как твое сердце раскалывается?..

— И что с ней сейчас? — буквально выдавливаю я из себя, чувствуя, как Патрик снова берет меня за руку.

Сегодня мы даже не замечаем, как тянемся друг к другу, хотя совсем недавно стеснялись этого. И мне так грустно осознавать причину этого...

— Множество повреждений не позволяют сказать мне, что все хорошо. Сломаны два ребра, нога, очень повреждена рука...

— Вы говорили, что она была в сознании, — шепчет Патрик, с надеждой смотря на доктора.

Боже, меня так убивает эта надежда в его голубых прекрасных глазах. Она такая большая, но одновременно и крошечная. И мне грустно от того, что никто не может оправдать эту надежду — только судьба.

— Повторюсь, что это чудо, мистер. Она потеряла много крови, но все равно смогла поговорить с фельдшером и сказать о вас. Но в больницу мы привезли ее уже без сознания. С того времени пациентка не приходит в себя.

Я зажмуриваю глаза и закусываю губу так сильно, что чувствую привкус металла во рту.

— Каковы ее шансы? — спрашивает Патрик, и я резко вдыхаю воздух, словно прямо сейчас оказалась глубоко под землей. Как он решился задать такой вопрос?

— Мистер, уверяю, мы сделаем все, что в наших силах. Судя по пациентке, она выкарабкается. Это лишь дело времени, — заключает доктор, похоже, предполагая, что обнадежил нас, но нам не лучше. Далеко не лучше.

Патрик кивает, но словно своим мыслям. Я тоже пытаюсь закрепить эту надежду в голове, но плохие мысли лезут и лезут...

— Что мы можем сделать? — спрашиваю я, посмотрев на Камеллу и еще раз ужаснувшись. Боже, я не смогу смотреть туда больше!..

— К сожалению, никакая ваша помощь тут не поможет. Сейчас мы обзваниваем родственников пострадавшей, чтобы те прибыли. Сюда мчат родители из другой страны.

Боже, думаю я, как же тяжело будет родителям Камеллы... Зная, что твой ребенок на волоске от смерти, наверное, места себе не находишь... Меня передергивает, и я даже не хочу больше думать об этом.

Патрик и я, словно по команде, киваем, не зная, что еще сказать — да и весь разговор мы буквально выдавили из себя. Доктор, видимо, понимает это, поэтому говорит:

— Пожалуй, оставлю вас на пару минут. Но потом вам придется уйти.

— Да, — соглашаюсь я и наблюдаю за белым халатом, который растворяется в дверях.

Патрик приземляется на стул, словно мертвая туша, и трет лоб ладонью. Мне больно смотреть на его растерянность, мучения внутри себя — он пытается скрыть это, но, как всегда, у него не получается. Я хочу утешить его, но вспоминаю, что сама на грани истерики. Я плачу, но нет слез — потому что я не хочу, чтобы он видел их. Это его добьет.

Поэтому я просто сажусь на колени напротив Патрика, который не говорит ни слова. Я смотрю на него, пытаясь разобрать в его лице какую-то живую эмоцию. Но все его лицо пропитано горечью, болью... На секунду кажется, что я смотрюсь в зеркало, вспоминая, что за спиной Камелла... Уже не такая, какой была раньше.

Теперь она не улыбается, как всегда. Ее лицо почти мертвое — и это ужасает. Девушка, которая всегда всех веселит своей мимикой и глупыми шутками — теперь лежит без сознания и борется за то, чтобы жить. Никто не знает, что тебя ждет завтра. Поэтому я рада, что совсем недавно она смеялась во все горло, не боясь осуждений. Она всегда была настоящей — и даже за то время, что мы знакомы, я понимаю это...

— С ней все будет хорошо. Это же Камелла, — шепчу я, словно слышу вопросы в голове Патрика.

Он кивает и продолжает смотреть в пустоту, но я слышу его неровное дыхание. Мы просто слушаем тишину, пытаясь держать себя в руках, потому что это худшее, что можно сейчас сделать — добить себя. Поэтому мы молчим, даже больше не смотря друг на друга, боясь увидеть слезы. По крайней мере, я не смотрю, потому что боюсь заплакать.

Спустя три минуты заходит врач, который вежливо дает нам понять, что пора идти. Мы покорно соглашаемся и выходим из здания в молчании.

Когда приходит время для поездки домой, я спрашиваю Патрика, как он. Я переживаю за него и за то, в каком он состоянии — и способен ли вообще управлять транспортом. Тот отвечает, что все хорошо, поэтому предлагает мне смело запрыгивать на мотоцикл. Я сглатываю ком в горле, но решаю довериться Патрику, который, на удивление, очень спокойный.

Я прижимаюсь к нему, как делала это в последние минуты на пути в больницу. Я не одергиваю себя на мыслях о том, что обнимаю его, держу за руку, потому что сейчас в этом нет никакого смысла. Мы оба расстроены, потеряны — и это объединяет нас. Как бы грустно это ни звучало, но ничто не объединяет так, как боль. Боль — ресурс не только для чувств или эмоций, но и для отчаянных действий. Именно поэтому я переживаю насчет вождения Патрика.

Сердце екает, когда мотоцикл трогается, но мы едем уже минут пять — и вождение Патрика как никогда спокойное, поэтому я успеваю расслабиться, выглядывая птиц в угрюмом небе. Природа такая мрачная, что хочется уйти отсюда. Словно весь Лондон грустит. Но я не отрицаю того, что это в моих глазах все такое... Скорбящее. Но даже в мыслях это слово ранит меня. Поэтому я больше об этом не думаю.

Вдруг, на развилке, Патрик поворачивает совсем не туда — на дорогу, которая ведет из города. И я понимаю, что мои опасения не напрасны.

— Патрик, что ты делаешь? — кричу я, от страха прижимаясь ногами к мотоциклу.

Но тот не отвечает, а лишь ускоряется.

— Патрик, черт возьми!

Спустя недолгое время мы выезжаем на трассу. Патрик ускоряется и, похоже, не собирается замедляться. Мы со скоростью света обгоняем всех машин, и я чувствую, как адреналин заставляет сердце биться так, словно оно сейчас выпрыгнет. Я хочу снять шлем, потому что задыхаюсь, но боюсь даже оторвать руки от Патрика.

— Патрик, пожалуйста! — жалостно кричу я.

Мне так страшно, что я готова заплакать, но не могу. Я хочу ущипнуть Патрика, но не могу. Хочу ударить его, но не в силах сделать это. Я слишком боюсь даже просто открыть глаза — ведь я знаю, что увижу лишь деревья, которые сменяют друг друга с огромной скоростью.

— Патрик, остановись, прошу! — пытаюсь я образумить Патрика, но, кажется все бесполезно.

Я просто утыкаюсь тому в спину, пытаясь не чувствовать, что я почти лечу. Даже боюсь представить, с какой скоростью мы сейчас двигаемся. Кажется, органы еле-еле поспевают за телом.

— Пожалуйста, — шепчу я, уверенная, что этого уж Патрик точно не слышит. Я шепчу это для себя, словно проверяю, не утратила ли я способность слышать.

Но на удивление, Патрик останавливается. Я чувствую, как мотоцикл сбавляет скорость и заворачивает куда-то вправо, отчего я резко поднимаю голову и смотрю по сторонам. Вокруг лишь деревья с разноцветными листьями.

Я резко вскакиваю и снимаю шлем, жадно поглощая воздух, которого мне так не хватало. Я пытаюсь отдышаться и усмирить дрожь во всем теле. Чувствую под ногами землю, но ноги такие ватные, что мне кажется, будто я сейчас упаду.

С трудом восстановив дыхание, я смотрю на Патрика, который замер. Но спустя мгновение он тоже встает, сняв шлем, и пинает ногой мотоцикл.

— Твою мать! — кричит он, посмотрев на меня.

Не узнаю этот взгляд — такой злой и отчужденный, что совсем противоречит тому, что было в больнице. Патрик закрывает рот рукой на секунду и поворачивается ко мне спиной.

— Прости, — шепчет он, но я слышу его. Потом медленно подхожу к нему, и вот — уже стою в двух шагах от Патрика. — Прости меня, — продолжает тот.

— Не делай так больше, — тихо говорю я.

Патрик поворачивается ко мне лицом и подходит так близко, что я способна почувствовать его горячее дыхание.

— Прости меня, Джулс. Не знаю, что нашло на меня, — мотает головой тот, устремляя взгляд то на меня, то на сухую траву под ногами.

Я вдыхаю свежий воздух, чувствуя, как успокаиваюсь. Это расслабляет, благодаря чему я больше не злюсь.

— Все нормально, — говорю я, дотронувшись до руки Патрика.

— Все равно это было... — Он не договаривает, но я и не требую этого.

— Я тебя понимаю, Патрик. Все хорошо. С Камеллой все будет хорошо, — шепчу я, понимая, что нашло на Патрика.

— Конечно, — выдавливает из себя он, и я обнимаю его.

Обнимаю так трепетно, чтобы он тоже почувствовал мои эмоции, мою дрожь, мое неровное дыхание — чтобы знал, что это нормально.

— Просто... Она мне как сестра и... — говорит он, но не заканчивает фразу, потому что его прерывают... Слезы.

Я слышу его всхлипы. Чувствую горячие капельки на шее. И ощущаю жадные прикосновения, словно тот хочет раздавить меня.

Не верится. Патрик плачет. Патрик, который всегда остается невозмутимым. Который всегда показывает свою силу. Который никогда не даст в обиду. Который всех успокаивает. Наш Патрик, который ездит на мотоцикле и на обедах иногда слушает тяжелый металл. Боже, думаю я, какой же он сильный — и обнимаю Патрика крепче. Он и вправду тот, кем себя показывает — сильный мужчина, который не боится показать настоящие эмоции. Не боится показать то, что ему больно.

Надеюсь, нет мира между небом и землей и Камелла сейчас не наблюдает за нами. Потому что это ужасная картина, которая заставляет меня плакать. Я не могу сдержать слезы, слушая всхлипы Патрика. Впервые в жизни мне приходится успокаивать плачущего мужчину. И теперь я могу сказать одно — это самая ужасная вещь в жизни, ведь это невыносимо. Даже больнее, чем плакать самой...

Еще минуты три мы стоим, обнявшись, совсем не волнуясь о том, что стоим посреди какой-то глуши, наверное, в километре от Лондона — или куда там он завел нас? Я шепчу, что все будет хорошо, и сама стараюсь больше не плакать, ведь знаю, как тяжело за этим наблюдать. Я просто пытаюсь быть сильной и держаться. Оказывается, быть сильной тяжелее, чем я думала.

После мы прерываем объятие, задержав друг на друге взгляд и кивнув, словно сказав, что все в порядке — даже без слов мы понимаем, что уже все в порядке. По крайней мере, стараемся думать так.

Поэтому после Патрик поднимает мотоцикл, я надеваю шлем, и мы устремляемся в путь. Надеюсь, что теперь я доеду домой без приключений, иначе еще такого выброса эмоций просто не переживу. Мне самой потребуется скорая помощь.

***

Не знаю, сколько мы едем до моего дома, потому что я теряюсь во времени, обнимая Патрика — теперь почему-то это кажется мне естественным — и наблюдая за пейзажем, который сменяется один за другим. Но сейчас Патрик и я стоим около моего подъезда и не можем нормально попрощаться, словно боимся упускать друг друга. Ну, я точно боюсь за него и даже не хочу представлять, как он будет подавлен, когда останется совсем один.

Я не прошу от него тех слов, которых хочу услышать. Не хочу давить на него, потому что знаю, как ему сейчас тяжело. Он пережил этот вечер так тяжело, что я не хочу своими вопросами ухудшать его состояние и заставлять эти прекрасные голубые глаза снова слезиться. Просто не позволю себе сделать ему еще хуже.

— Спасибо, что подвез, — благодарю я Патрика и отдаю ему шлем.

Он слегка улыбается. Но эта улыбка не несет в себе никакой искренности, словно тот вообще разучился улыбаться...

Я смотрю на него и не могу ничего сказать, боясь произнести что-то лишнее. Боясь, что в моих любезностях он найдет не то, что я имею в виду. Знаю, что переживаю зря, но теперь каждая мелочь бросается мне в глаза.

Патрик даже словно не собирается уезжать. Просто смотрит вдаль, изучая колышущиеся деревья и въезжающие во двор машины. Он просто сжимает ручки мотоцикла и прожигает взглядом наступающую темноту, которая сопровождается ощутимым холодом. В один момент ветер так сильно дует, что я натягиваю шарф до ушей.

— Может, зайдешь на чай? — неожиданно спрашиваю я, озвучив свои мысли.

Патрика, кажется, это вовсе не удивляет — или же сейчас он не способен на проявление какой-либо эмоции. Он медленно поворачивает голову ко мне и продолжает прожигать таким же холодным взглядом, в котором остались очертания заката. Я сглатываю ком в горле, но не перестаю смотреть на Патрика с надеждой.

— Конечно, — говорит тот, сделав подобие улыбки. — Только мотоцикл поставлю.

После я говорю ему номер квартиры, и тот уезжает, а я спешу подняться в квартиру. На самом деле сейчас у меня смешанные чувства, поэтому я не могу утверждать что-то. Но смею сказать, что рада Патрику — ему сейчас ни в коем случае нельзя быть одним, потому что, как я уже поняла, одному ему с горем справляться очень сложно. А что насчет меня... Его присутствие отвлекает от всего остального. Наверное, я даже боюсь сейчас остаться одна, хотя не хочу признавать это — не хочу признавать в себе эту слабость.

Спустя несколько минут, когда я уже кипячу чайник, раздается звонок в дверь, и заходит Патрик.

— Можешь куртку повесить вот сюда, — говорю я, показав на крючок у двери.

Патрик снимает уличную обувь и проходит в кухню, откуда уже веет приятным ароматом зеленого чая.

— Надеюсь, ты любишь зеленый чай? — спрашиваю я, достав из холодильника какие-то десерты.

— Честно, только его и пью, — поджав губы, говорит Патрик и смотрит на меня. — Конечно, сейчас бы я предпочел более крепкие напитки, но, боюсь, это будет опрометчиво.

Я усмехаюсь, но какой-то горькой усмешкой. Беру стакан ладонями, греясь и чувствуя, как мне это нравится.

— У тебя довольно уютно, — подмечает Патрик, сделав глоток чая и взяв ложку для десертов.

— Эта квартира просто чудо, — гордо произношу я. — Жаль только, что до музея далеко, — корчусь я, положив в рот кусочек «Брауни», который я купила вчера, но почему-то забыла о нем.

— Не думала переехать поближе?

Я только хочу возразить, но прежде смотрю на кухню — такую светлую и домашнюю, после перевожу взгляд на уютный уголок, где поставила фотографии меня, Луизы и всей моей маленькой семьи. Я улыбаюсь, когда смотрю на зеленый плед и красные носочки на диване. Делаю глубокий вдох, чтобы ощутить до мурашек уже родной аромат.

— Думала, но нет, — протягиваю я, отрицательно мотая головой. — Не люблю выходить из зоны комфорта. Я уже приспособилась здесь, привыкла к магазинам, улице, соседям... Уже не могу представить Лондон без этого.

— Я точно так же думал о своей первой квартире, когда мне было лет двадцать, может, чуть больше, — начинает рассказывать Патрик, придвинувшись ко мне. — Год там продержался, а потом понял, что это не стоит того. И нашел ближе к работе — и даже лучше той, что была. Так что ты не бойся, вряд ли разочаруешься, если ответственно подойдешь к этому.

Я улыбаюсь и благодарно киваю. Его слова заставляют меня задуматься и приободряют, но решение свое я менять не хочу. Кажется, не я поселилась в этой квартире, а она засела где-то глубоко внутри меня — будто в самом сердце, почему я и не хочу отпускать ее.

— Патрик, а как ты пришел к тому, что хочешь работать именно в Британском музее? — спрашиваю я из любопытства и заинтересованно смотрю на Патрика, у которого зарождается энтузиазм. Кажется, мы давно позабыли о нашем горе.

— Я всю жизнь живу в Лондоне, и мое решение, наверное, не заставит удивиться. Я шел к этому много лет, и моя цель, кажется, стала даже привычкой, чем реальной целью. К девятнадцати годам я уже и не думал о том, чтобы поменять профессию, хотя возможность была. Но, как видишь, я здесь, — говорит тот, допив чашку зеленого чая. — Вкусный чай.

— Мой любимый, — улыбаюсь я.

После я наливаю вторую чашку чая и в течение получаса мы болтаем на кухне обо всем на свете, не считая время, которое бежит со стремительной скоростью. Но плевать, что уже вечер. Нам некуда спешить. Именно поэтому мы смеемся во весь голос, пробуя на вкус десерты, которые я припасаю для особых случаев — потому что мы имеем право на толику счастья в конце такого ужасного дня.

Я предлагаю Патрику еще чашечку, но он говорит, что ему пора, ведь и вправду — мы засиделись. Когда он поднимается и идет в коридор, я вспоминаю сегодняшний вечер, о котором забыла — как жаль, что приходится вспоминать то, чего не хочешь. Я, держа улыбку, стараюсь не показывать этого, ведь Патрик только пришел в себя — и снова вогнать его в угнетающую депрессию будет жестоко.

— В следующий раз чай пьем у тебя! Мой мы выпили, хотя и часа не прошло, — поражаюсь я, провожая Патрика в коридор.

— Договорились, — смеется тот, открывая дверь. — Спасибо за вечер, — уже тише говорит тот, шагнув за порог и повернувшись ко мне.

— И тебе, — улыбаюсь я, не сводя с него глаз.

Но он не уходит, и, боже, я сразу замечаю этот блеск в глазах. Ощущаю ту самую тишину, которая заставляет волноваться и будит бабочек в животе. Я не могу увести взгляд, словно загипнотизирована такими же прикованными глазами. Это похоже на сумасшествие, но он тянется ко мне, а я к нему, совсем не задумываясь о том, что делаю.

Может, этот вечер стал для нас слишком тяжелым — общая боль, грусть и радость. Все вместе смешалось в такой коктейль, который мы не в способности выпить в одиночку. Эмоции уже не помещаются внутри — им нужен выход в свет. Что и происходит...

Я не думала, что все будет так. Что Патрик первый меня поцелует, впившись в губы, но не так нежно, как ожидалось. Он жадно целует меня, отчего мне становится очень жарко, но я поддаюсь его властным движениям, пытаясь дышать носом, но у меня плохо получается. Его вкус почему-то так знаком мне, что я даже не стараюсь отпрянуть — наоборот, я будто вкушаю наркотик и не могу остановиться. Я пробую на вкус его горячие губы, которые так же жадно изучают меня. Я теряю контроль и кладу руку на щеку Патрика. Такая колючая, но такая теплая, что мне хочется прислониться к ней всем телом, но я продолжаю целовать Патрика. Продолжаю поддаваться ему. И мне нравится, что он обладает большей властью, чем я.

Но вдруг все прерывается — мы одновременно прекращаем делать это, заставив себя одуматься. Я смотрю на него, а он на меня. Это кажется неловко, но я совсем не чувствую себя так. Мне хорошо и я хочу повторить, но разум не позволяет делать это, поэтому я просто стою, вглядываясь в Патрика и изучая его реакцию.

Интересно, о чем он думает?.. Не знаю, но могу только наблюдать за ним. Как он облизывает уголок губ. Как проводит большим пальцем руки по среднему. Как его зрачки резко уменьшаются.

— Прости, — произносит он, но совсем холодно, будто этого требует этикет. — Не знаю, что нашло на меня.

— Не отрицай, что ты этого не хотел, — набравшись смелости, томно произношу я. Сейчас я словно нахожусь в эйфории, поэтому совсем не слежу за тем, что говорю. Наверное, я пожалею об этом через минут десять, но пока могу говорить все, что думаю.

Но, кажется, Патрика это совсем не смущает.

— Не буду... До завтра, Джулия, — прощается тот и растворяется в дверях, напоследок кинув взгляд на меня.

А я так и стою, смотря на стену, по которой несколько секунд назад пробежала тень Патрика, и кусаю губы, вспоминая то прекрасное чувство, которое не сравнить ни с чем. Как странно, думаю я, никогда не испытывала такого ощущения, когда целовалась с кем-то. Словно аура Патрика особенная; словно его губы пленят чем-то особенным. Пока я не могу понять, что это, но мне нравится это чувство. Поэтому уже неважно.

Я только собираюсь уходить, забрав приятные воспоминания с собой, как вижу Фила, стоящего у лифта... Он держит в руках полный пакет мусора и смотрит на меня так разочарованно, что я понимаю, какой вопрос у него возникает. Какого черта я целовалась сначала с ним, а теперь с Патриком? По его твердой походке я понимаю, что он идет ко мне, чтобы спросить, что это было. Потому что он видел. Он, черт возьми, все видел...