восьмая часть.
Аделина помнила своё детство как затянутое серым маревом страха и одиночества. В её памяти не было ярких игрушек, маминых объятий или запаха домашнего пирога. Всё, что осталось – это холодные стены, тишина, прерываемая её всхлипами, и тоска по той матери, которую она выдумала себе в мечтах. Той, чтобы обнимала, гладила по голове и не оставляла одну в тёмной квартире.
Она часто плакала, пряча лицо в подушку, мечтая, чтобы кто-то постучал в дверь и сказал:
— Я здесь. Теперь ты в безопасности.
Но дверь оставалась закрытой. А мама – той, что была настоящей – вновь уходила в ночь, оставляя пятилетнюю Аделину наедине с выключенным светом и пустым холодильником.
Воспоминание.
— Мама, мама, а ты куда? – прибежала девочка в комнату, когда мама собиралась.
— Аделина, сегодня ты сама дома мультики посмотришь, завтра утром я вернусь и отведу тебя в садик. – сказала девушка двадцати пяти лет, крася губы в красный.
Оставив девочку дома, было уже поздно и темно. Малышка хотела кушать, но еды дома не было, а дверь была закрыта.
— Мама, мне страшно. – проговорила девочка шёпотом, глотая слёзы и зовя маму, которой не было.
Была уже тёмная ночь, все уже давным-давно спали, поэтому пойти к соседям было нельзя и невозможно.
Под утро мать действительно пришла, но не одна, а с мужчиной. Этот мужчина приставал к девочке, а та убегала к маме и пряталась за ней.
— Аделинка, как дела?. – Богдан начал подходить к девочке.
Богдана – ухажёр мамы, часто посещал их квартиру и девочка его ненавидела из-за того, что он её пугал и забрал у неё маму.
Конец воспоминания.
Однажды произошло то, что нанесло девочке траму, которая осталась с ней навсегда.
Это был поздний вечер. Мать Яна коротко бросила:
— Ложись к стенке, Аделина. Мы с Богданом у края.
И девочка, послушно забравшись на кровать, прижалась к прохладной стене, завернувшись в одеяло до подбородка.
Тьма постепенно окутывала комнату, но сон не приходил. В животе урчало от голода, внутри всё сжималось от тревоги. Она чувствовала, как матрас прогибается под телами взрослых, слышала их шепот, сдавленные смешки... а потом – звуки, которых она не понимала, но которые почему-то вызывали стыд, страх и желание исчезнуть.
Аделина лежала, затаив дыхание. Сделай она хоть малейшее движение – и кто знает, что произойдёт. Она боялась даже моргнуть. Вся сжалась в комочек, как зверёк, которому негде спрятаться.
Мир за её спиной ломал её детское восприятие. Она не знала, что это было. Но точно знала – это было неправильно. Не для ребёнка.
После той ночи внутри неё поселилось что-то холодное. Оно росло вместе с ней – молчаливая ненависть к Богдану, страх перед взрослыми, и тихое, горькое разочарование в матери, которая даже не оглянулась.
***
Часы в приёмном покое отсчитали четыре с половиной часа.
За это время Боков успел обойти всю больницу несколько раз. Сигарета за сигаретой, трясущиеся пальцы, напряжённый взгляд – он прожигал дверь операционной, будто мог заставить её открыться силой.
Дверь распахнулась.
На пороге врач в хирургической маске, с потускневшими от усталости глазами.
Боков мгновенно поднялся, будто его ударило током.
— Жива? – коротко, чётко.
— Жива. – кивнул врач.
— Что с ней?
Врач снял перчатки – медленно, спокойно. Он был привычен к таким разговорам.
— Пулевое ранение в правый бок. Входное отверстие низкое, пуля задела шестой сегмент печени.
Кровотечение было массивным. Состояние при поступлении – критическое.
Провели гемостаз, удалили повреждённый участок печени. Потеря крови почти полтора литра.
Сделали два переливания.
Боков слушал молча. Без вопросов. Только подбородок стал жёстче, пальцы – крепче сжались.
— Операция длилась четыре с половиной часа. Сейчас она в реанимации. Состояние тяжёлое, но стабильное.
— В сознание приходила?
— Нет. Пока нет. Седативные, обезболивающие. Организм борется.
— Угроза жизни?
— Нет. Но всё может измениться в любой момент. Печень – один из самых непредсказуемых органов. Мы сделали всё, что могли. Дальше – за ней.
— Я могу её увидеть?
— Только через стекло. Но будьте рядом, она может вас услышать, даже если не ответит. Такое случается.
Боков не стал ничего говорить. Просто пошёл за врачом.
Коридор отделения интенсивной терапии.
Сестра на посту молча кивнула, когда врач бросил: «Разреши».
Он остановился у стеклянной стены.
За ней – палата.
Аделина лежала почти без движения. Бледная. Худощавая.
Белая простыня до груди, бледное лицо, темные волосы растрёпаны, на губах – кислородная маска.
Рядом – аппараты, трубки, капельницы, датчики.
Он не стучал в стекло, не пытался что-то говорить. Просто стоял, будто вглядывался сквозь всё это железо, сквозь маски, бинты и медикаменты – в суть происходящего.
— Говорил тебе. – тихо, сдавленно. – Не ехать к этому Макурину. Зачем согласился, идиот. Лучше бы осталась в машине или вообще в отдел отправил.
Он стоял ещё минуту, затем развернулся.
— Извините. – подошёл он к дежурному врачу. – Я поеду продолжать дело. Иногда буду приходить.
Никого постороннего не пускать, только прокуратура. – врач кивнул.
***
Поехав в номер, чтобы постирать вещи и наконец помыться, Боков никак не мог избавиться от ощущения потери. Да, Аделина была жива, но между жизнью и смертью. Это ощущение тяготило сильнее, чем если бы всё уже решилось. Подвешенность, неопределённость – мучили.
Навалилось сразу всё: сестра, умирающая медленно и мучительно, дело, где за каждым углом смерть, маньяк, который появился из неоткуда. И теперь – коллега, помощник, часть команды лежит в реанимации.
Казалось, он оказался в эпицентре чужих трагедий.
Словно вся боль, страх, смерть мира решили собраться в одном месте – вокруг него.
Невозможно было выдохнуть. Ни одной ясной мысли. Только глухая, тупая тяжесть.
Уже в номере он быстро перекусил, принял душ и замочил окровавленную футболку, ткань пропиталась намертво, но он всё же надеялся, что кровь хоть немного отойдёт. Переодевшись в чистое, Боков бросил последний взгляд на капающую воду с края ткани и вышел.
Его следующей остановкой была больница. Там, в комнате под охраной, лежал Макурин и ждал прибытия следователей – Бокова и Козырева.
***
— Просто скажи, мальчик жив ещё? – смотрел Козырев на мужчину, который сидел на койке сгорбившись.
— Какой мальчик? – протер нос рукой.
Боков не выдержал и ударил того в живот, беря его лицо в руки, трясся голову.
— Маленький мальчик, которого ты сегодня поймал, где он? – мужчина решил так сказать, чтобы понять он ли мальчика поймал или кто-то другой в кустах сидел.
— Хер знает, не знаю. – следователь вписал леща. – Не знаю никакого мальчика.
— Маленький мальчик, на ангела похожий, где?
В комнатку зашел врач и начал кричать, чтобы все вышли, он будет доставать пулю с плеча.
— Ну говори. – проорал Боков, смотря на мужчину, который крутился от боли.
— Не знаю ниче. Спиздили мясо, вы приехали, я побежал. Не знаю я ни про какого мальчика. – Боков резко сжал рану от пули, мужчина начал кричать.
— Вышли все посторонние, я сказал! – Козырев начал успокаивать врача.
— Вы в наркоз его будете вводить, нам это не подходит, на счетах минуты идут.
— Я его местным обколю, через пятнадцать минут заберёте, вышли все. – тряс врач рукой, в которой был какой-то флакончик и увидел, как Боков начал душить Макурина. – Забери его! Да забери ты его.
Козырев начал забирать следователя под руку, заставля идти его к выходу с палаты.
В коридоре Валера хотел поговорить про Аделину, чем очень сильно начал раздражать Женю.
— Ну что там, как Аделина? – спросил мужчина, глядя на собеседника.
— Да никак, херово всё. Пока в реанимации, делают всё возможное. Хуйня какая-то происходит. – взялся руками за голову и начал проводить по коротким волосами, сдвигая брови к переносице и глядя куда-то в пол.
— Ну она сильная, точно выберется со всего этого. Ты не переживай, всё нормально будет, а то ты поник как-то. – заметил Козырев.
— Валер, обязательно на эту тему говорить? Нет другой шо-ли? – разозлился и зашел обратно в палату.
***
— Ниче я не знаю. – проговорил устало Макурин.
— Себя узнаешь на этой фотографии? – Боков показал фото.
— Да. – следователь кинул фотографию в лицо Семёну.
— Зачем ты разговаривал с мальчиками? – Валерий опустил голову ближе к мужчине.
— Затем, шо урод больной он. – ответил Боков вместо Макурина.
— Да подкурить подошёл он, всё.
— У тебя дома, Макурин, найдена сандаль мертвого ребёнка и кроме того, шо ты его убил, ты его ещё пытал. – продолжил кидать снимки в мужчину. – Ты его насиловал, ты ему голову отрезал. Ты уж поверь, мне ниче не помешает сделать и с тобой то же самое, если ты сегодня молчать будешь.
— Вы че мне шьёте, э? – посмотрел испуганными глазами на двух мужчин. – Какой сандаль? Какой мальчик? Вы че, бля?
В дверь постучали.
— Вам звонят. – сказал какой-то мужчина, когда открыл дверь.
— Дверь закрой, бля. – зло проговорил Боков, кинув через плечо фразу, несмотря на человека в дверях.
— Скажи, где мальчик и я обещаю тебе помочь. – Козырев.
— Все вы так говорите «помочь», потом наебываете. Да не я это! Не трогал я никакого мальчика!
Тишина. Следователи посмотрели друг на друга устало и оставили в покое мужчину. Вышли с палаты, идя и разговаривая по коридору больницы.
— Пытать его надо, не вижу вариантов. – Боков шёл в одну ногу с Козыревым.
— Бить – это садизм и варварство, Боков.
— Че ты предлагаешь? Ждать пока пацаны все умрут?
— Показать ему улики, поставить перед фактом и загнать его, сам всё расскажет.
Боков резко остановился.
— Блять, ты че сдурел шо-ли, а, Валера? У тебя там пацан кровью заливается, а тебе всё правила важнее жизни. Ты че? – шёпотом сказал, но с такой злостью, словно кричал. – Он чуть, блять, Аделину не убил, а ты всё его жалеешь?
— Это не правила, не жалость. Это мораль – то, что отличает нас от животных.
— Значит есть животное. Только я сейчас. – обернулся по сторонам и приблизился к лицу Валеры. – Сука, возьму пакет, одену ему на голову и буду душить его в ласточке, блять, паралельно током ебашить и лицом, блять, в ведро окунать, шоб он задохнулся, понял?
— А если это не поможет, не скажет он ничего? Что будешь ногти вырывать, а? Скальп с него снимешь?
— Вот если это не поможет, я предпочту, чтобы эта сука лежала так мертвой в коридоре, блять. – Боков начал уходить вперёд.
— А, то есть тебе нравится быть животным и жертвой? Да? Я ни на что, блять, повлиять не могу, у меня выбора нет, нихуя нет. Есть только власть, я ею воспользуюсь. – начал изображать Бокова, размахивая руками. – Так вот, я тебе не дам воспользоваться этой властью, понял?
— Ты че? Че ты сделаешь то, а? – взял за рубашку Козырева и начал толкать. – Ты нихуя уже не исправишь.
— Слышь, ты, не смей трогать Макурина. – толкнул Козырев в ответ Женю.
— А то что ты сделаешь, а? Рапорт напишешь или анонимку? – ушёл.
Покурив на улице, Боков пошёл обратно в кабинет.
— У него шок, тем более кровопотеря. Надо восстановить объем крови и всё нормально будет. – сказал врач, глядя на Макурина. – Подожди часа два.
— Да не у меня двух часов. – крикнул Боков, сидя напротив кровати Макурина. — Шо ты мне лечишь то, а? Это ж физраствор обычный. – начал подходит к капельнице и показывать на неё рукой. – Можно его как-то быстрее прокапать и че ему будет то?
— Жень, Жень, Жень, я в твои дела не вмешиваюсь.
Врач начал что-то про кровь говорить, про полотенце и так далее. Боков начал слишком злиться, потому что нет времени ждать, нужно допросить и добиваться, чтобы он признался.
— Надо время, Жень. – на эти слова Евгений пнул ногой стул рядом с кроватью. – Ну, что ты делаешь? – пнул ещё несколько раз, но в два раза сильнее.
Через два часа, как он сидел в палате с Макуриным, Боков устал ждать, подошёл и взял его за кофту поднимая вверх.
— Ты тупой шо-ли, а? – от резкого движения и криков, Семён проснулся, когда Боков надел на его голову пакет. – До пятидесяти считай. Где мальчик, блять? Где мальчик, а?! – крикнул на весь кабинет, сзади появился Валерий, повернул Бокова и ударил в лицо.
— Ты мне эти ковбойские методы брось. – прицепил наручники от раки Жени к металлической палке кровати. – Допрашивать будем как советская милиция, а не как гестапо, понял меня?
— Сука, я тебе сейчас голову оторву. Я выберусь и пристрелю тебя, сука.
Козырев вышел с палаты и подошел к врачу, который лечил мальчика. Узнал, что тот изнасилован и ранен, сказал, что ожоги у него от ядовитых листьев, если бы не Аделина, то долго бы не протянул. Впал в ступор. Вернулся в комнату, где был Макурин и Боков.
— Всё-всё, успокоился я. – сказал Боков, сгорбившись над кроватью Макурина. Семён был напуган и отодвинулся от следователя. – Я тебе жизнь между прочим спас, а ты че? С кулаками на начальника?
— Не трогал Макурин этого пацана.
— Хорошо, не трогал, значит не трогал. Другого зато трогал. Открывай давай. – кивнул головой в сторону наручников.
В палату зашёл милиционер.
— Сестра Вам опять звонит, говорит срочно. – обратился мужчина к Евгению.
На эти слова Евгений вылетел с больницы и побежал в полицейский участок.
— Ало. – с одышкой проговорил Евгений. — Маруська, привет, радость моя, привет, хорошая. Ну как ты?
— Привет, Жень, со мной всё хорошо. – трудно ответила девушка, хрепя в трубку.
Родственники поговорили ещё с полчаса, после чего Евгений, довольный, отправился в номер, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок.