16
И потекло время.
Нет, не так. Сначала оно не текло, а тянулось, как резина, потому что Розэ все время возвращалась мыслями туда, в Ким-Хаус, к Дженни, и свадьбе, и Эдварду, но потом тысячи незаметных мелочей заполнили каждый день, и острота ощущений притупилась, и многое из случившегося на Рождество стало казаться неловким и даже странным. Однако размышления о Дженни никогда не покидали Розэ, просто они стали привычными, и порой Пак не думала о ней, а порой могла провести целый день, мысленно возвращаясь к той конной прогулке, или к ужину в доме Дженни, или к стрельбе на выгоне.
Теперь эти воспоминания - воспоминания о Дженни - всплывали какими-то пластами, возникали из ниоткуда, как будто память Розэ была кочаном капусты, с которого мало-помалу снимали слой за слоем: вот Дженни в своей гостиной, на фоне камина из отесанного камня, на котором стоят фотографии, весьма скупые, словно человек, поставивший их, предпочитает изображения родственников, но не себя - здесь был маленький Эдвард и мистер Ким, ещё не старый, с усами, и какая-то женщина, наверное, мать; вот стены домика Дженни, выложенные кирпичом, а на той, что возле окна - в толстой золоченой раме «Лесоруб», который стоил десятки, а то и сотни тысяч евро и висел себе в гостиной Дженни Ким, словно его написали ради неё; причудливый абажур на длинной резной ноге, похожей чуть ли не на индейское копьё - все это Розэ рассматривала в течение вечера, потому что она все больше отмалчивалась, и вот теперь вспомнила так отчетливо, словно опять сидела в той гостиной и Дженни сидела напротив неё со своим спокойным изучающим взглядом и смотрела то на огонь камина, то на Дастина, говорившего какие-то слова, то на Розэ, и каждый раз казалось, что она одновременно находится в двух местах - здесь и ещё где-то, где их всех нет, а есть нечто иное, что видно только ей, Дженни, и Розэ - единственная, кто это замечает, но быть там вместе с Дженни она никак не может и не сможет, даже если очень захочет этого.
Пальцы Дженни, когда она подошла и взяла руку Розэ, их нежное тепло, их сила и уверенность. Глаза Дженни совсем близко от нее, огромные, лучащиеся каким-то неземным светом понимания, приоткрытые нежные губы, мучительно прекрасные, лицо, из которого ушли недоверие и насторожённость... О да, Розэ помнила.
И была ещё эта закрытая дверь, которая так часто вспоминалась Пак - и это была не просто дверь, не прямоугольник крашеного дерева белоснежного цвета, с ручкой, похожей на изысканные ручки дверей в каком-нибудь дворце. Эта дверь была Дженни. Она оставалась закрытой все время, и мысленно Розэ снова и снова подходила к ней, пытаясь угадать, что может скрываться за этим тонким прямоугольником белого дерева, и слышала резкий и спокойный голос - эта дверь закрыта не просто так.
Эти мысли вовсе не были похожи на любовь, думала Пак, когда в ее голове всплывали слова Оливии, сказанные после первого возвращения Розэ из Ким-Хауса, хотя Лив не говорила о любви вообще. Эти мысли не были похожи на любовь, потому что любовь - ведь это что-то иное, это то, что она чувствует к Эдварду, это слова и поцелуи, это привязанность, это тёплые руки, запах одеколона, это уверенность, это запах кофе поутру, это «будь моей женой» и то лондонское утро, которое так запомнилось Розэ, когда Эдвард спал в ее постели. Любовь не имеет никакого отношения к закрытым дверям, к камину или лесорубу, к спокойным глазам, в которых одновременно живет безнадёжность и надежда, к этой обреченности, которую она ощущала в Дженни, нет, конечно, никакой любви.
Промелькнул Новый Год в кругу семьи и друзей: Лиса созвала полный дом своих коллег-врачей, почти все они были женаты на своей работе и потому дневали и ночевали в больнице, а соответственно, не заводили семью, так что им негде больше было справлять Новый Год. Пришла Джису, которую беспокоили боли в ноге, и Лиса полвечера ухаживала за ней, мазала какими-то мазями и делала массаж, пока Розэ пыталась не спалить новогодний ростбиф. Оливия явилась с Джейсоном и по секрету рассказала Розэ, что родители его оказались очень даже ничего, и, когда она говорила это, то Пак впервые в жизни увидела Лив смущенной.
В январе Эдвард вызвал кого-то из поместья, чтобы пригнали Розэ ее машину, и она теперь стояла припаркованная возле тротуара, смущая своим великолепием потрепанные развалюхи соседей. Дед Розэ критически осмотрел машину, сдержанно поблагодарил Эдварда за роскошный подарок внучке, но в целом, как заметила Пак, не выглядел слишком довольным. Ни Лиса, ни дед как будто не были рады предстоящему браку (Розэ сказала им о помолвке сразу после возвращения из Ким-Хауса), но расспрашивать о причинах их недовольства Розэ не торопилась.
Новый Год прошел, и наступили трудовые будни. В Лондоне похолодало, целыми днями дул ветер, а иногда даже шел снег, правда, он тут же таял, но все равно это было неприятно. Розанне пришлось поставить машину в гараж деда - лондонские пробки оказались ей не по зубам. Она исправно ходила на работу в больницу, где ассистировала уже на серьезных операциях, помогала сестре делать ремонт, встречалась с Эдвардом, который потихоньку перебирался к ней - сначала переехали его туалетные принадлежности: бритва, гель, дезодорант, а потом и одежда, и ноутбук, и все зарядные устройства. Он все чаще оставался ночевать, и Розэ привыкла к этому, привыкла к его манере читать книги по бизнесу перед сном, к тому, что он пьет кофе с двадцатипроцентными сливками, к тому, как он храпит в ее кровати по ночам, к регулярному - очень хорошему - сексу, к мысли, что они скоро поженятся, и ко всему тому, что называется совместным проживанием.
Правда, весьма часто Эдвард уезжал в командировки и отсутствовал неделю, а то и две, и Розэ искренне скучала, потому что не с кем было ссориться из-за того, что смотреть перед сном и куда ехать на выходные, но Эдвард быстро возвращался, и жизнь снова казалась стабильной.
Розанна любила рутину, потому что она давала ей ощущение того, что все в мире правильно: пусть утром шумит вода в ванной, и пахнет кофе, пусть Эдвард ворчит на то, что она не заправила посудомойку (или не опустошила ее), пусть опять будут пробки, а в больнице больные возмущаются недостаточно быстрым обслуживанием, Лиса ворчит на Лису и называет ее безалаберной девицей, но все же это ее мир, и он стоит, пока все так, как оно есть.
О Дженни Розэ вспоминала тоже, но она делала это скорее инстинктивно, просто вдруг нет да нет в разговоре с Эдвардом всплывали фразы о свадьбе, и тогда перед внутренним взором Розэ вставала Дженни - такая, какой она была в рождественский вечер, а потом мысли Пак неуклонно клонились к Чарли и его словам «мисс Ким больна душевно», и это помогало не слишком задумываться о произошедшем на выгоне помутнении.
Впрочем, работы у Розэ было так много, что и о свадьбе она задумывалась мало. Эдвард постоянно напоминал ей о том, что нужно то-то и то-то, но Розэ отмахивалась, говоря, что ещё слишком рано. Она и сама не знала, почему ей так хотелось оттянуть момент, когда придется действительно решать, какое платье надеть и куда рассадить гостей, всю эту для кого-то приятную, а для Пак нудную и скучную обязанность, и ей все казалось, что, если она сможет отодвинуть эти хлопоты ещё чуть-чуть, то что-то изменится.
Так прошел январь, а затем и февраль. Настал март, потеплело, и вот однажды светлым лондонским вечером во время очередных пятничных посиделок, которые стали священной традицией (даже Эдвард, почти живший у Розэ, уважал эти пятницы и ночевал дома), Джису, Розэ и Оливия, уже порядочно набравшись, разговаривали на крохотной кухне Пак, и Лив курила в окно (Джейсон запрещал ей, но ведь ещё больше удовольствия испытываешь, когда делаешь то, что тебе запрещают), Джису, колено которой переставало болеть только тогда, когда она выпивала, лениво рассказывала что-то о своей мастерской, а Розанна рылась в шкафу в поисках заначенной ею в прошлый раз бутылки виски. Все трое почти пренебрегли одеждой - так, на Чу и Розэ красовались короткие шорты и майки, только у Пак она прикрывала пупок, а у Чу нет, а Лив и вовсе стояла у окна в одних трусах и спортивном лифчике.
- Говорю тебе, мы ее выпили, - Оливия, маленькая, щуплая, черный сгусток энергии - выпустила струю дыма в окно и глянула на Джису, которая недовольно поморщилась.
У Джису были гармоничные черты лица: в ее облике просматривались точеные корни, придавшие ее лицу одновременно нежность и плавность линий. Впрочем, ангельская внешность и великолепная фигура не мешали Джису махать кулаками похлеще Оливии, для которой ввязаться в драку в баре было чем-то вроде обязательной программы для скучного пятничного вечера. Глядя на подруг, Розэ всегда задавалась вопросом - как их всех ещё не поубивали, если учесть, сколько раз они попадали в передряги, в которых могли серьезно пострадать и сколько раз их пытались избить, когда Лив и Чу задирали кого-нибудь в баре.
Розэ была единственной из них, кто умудрялся после выпивки сохранять ясность ума, точнее, не ясность ума, а некое подобие страха перед последствиями, тогда как у Оливии и Джису во хмелю напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения.
Но, несмотря на прошлое автогонщика, на автомастерскую, из которой целый день несся крепкий мат, и окружение, целиком состоящее из мускулистых мужиков, Джису не выносила сигаретного дыма.
- Что? - Лив показала подруге язык и затянулась.
- Кончай смолить, - огрызнулась Джису. - Меня сейчас вывернет.
Она демонстративно зажала нос рукой и отвернулась от окна. Розэ что-то уронила на полке и громко помянула черта. Она стояла босыми ногами на столе и ожесточенно рылась в шкафу, перекладывая пакеты и переставляя банки с крупами (их притаскивала Лиса, не оставлявшая надежду, что Розэ однажды начнет готовить). Лив сделала ещё одну длинную затяжку, выпустила дым в окно и туда же выкинула окурок.
- Ты что делаешь? - возмутилась Джису. - Там же люди ходят!
Оливия, ещё больше опьяневшая от курения, высунулась в окно так, что перед Джису предстала ее круглая задница, обтянутая трусами, и, видимо, принялась смотреть, не попала ли она в кого окурком. Тот факт, что стоял март, а она была в одном белье, Лив совершенно не заботил.
- Никого там нет... - слегка заплетающимся языком сказала она. - Хотя... Я вижу в окне напротив мистера Пибоди. Привет, мистер Пибоди! Я тут!
- Ты с ума сошла! - Розэ отвлеклась от рытья в шкафу и обернулась. - Перестань распугивать моих соседей. У этого мистера Пибоди будет сердечный приступ!
- Ему полезно, - с уверенностью заявила Оливия и пересела обратно за стол. - Пусть вспомнит, как выглядит сногсшибательная девушка в одном белье.
Джису укоризненно покачала головой, наблюдая, как Лив, шатаясь, отходит от окна.
- Вот святоша! - Оливия оперлась локтем на стол, глядя на подругу. - Рози, посмотри только на эту святую Джису. Сама не делаешь и другим не даёшь?
Розэ, наконец, нашла пресловутую бутылку Джека и с победным кличем спрыгнула со стола.
- Уф, и кто ее туда спрятал? Семь потов сошло, пока откопала.
- Я, - гордо сказала Оливия и ткнула себя пальцем в грудь. Чу взяла у Пак бутылку и стала читать этикетку. Она была трезвее, чем они обе, потому что Джису в принципе почти никогда не пьянела, хотя это не мешало ей веселиться.
- Только не заводи свою шарманку насчёт того, что «сколько можно» и «куда в вас лезет», - и Лив для пущего эффекта забрала бутылку у девушки.
Оливия и Джису вообще напоминали Розэ двух супругов, которые давно находятся в браке. Они постоянно ругались, причем поводом для ругани могло стать что угодно: от марки стеклоочистителя, который нужно залить в машину, до клуба, в который можно идти танцевать. Но ругань их никогда не переходила грань ворчания, да и скорее, ворчала одна Лив, а Чу принимала все это со стоическим терпением, лишь иногда вставляя какую-нибудь вескую фразу.
- Я и не собиралась, - сказала Джису, улыбаясь. - Хочешь упиться, давай, но домой я тебя не понесу. Там Джейсон, и он убьет меня, если увидит, что я тебя такой привела.
Оливия замахала рукой с зажатой в ней бутылкой. Розэ тем временем поставила на стол три чистых тумблера, села, отняв у Лив выпивку, и щедро плеснула в каждый стакан порцию виски.
- Джейсон сегодня ночует у родителей, - сказала девушка, показывая Чу язык. - Я свободна как ветер, детка.
- Ооо, - Пак подмигнула Джису. - А я уж делаю ставки, когда нашей Лив надоест семейная жизнь!
- Да пошла ты, - отмахнулась от нее Оливия. - Мне ничего не надоело, просто иногда хочется свободы!
Джису и Розэ засмеялись.
- А на твоем месте я бы помолчала, Рози, - Оливия хлопнула рукой по столу. - Ты вон помолвлена, а что-то особой радости я не вижу. Другая бы на твоём месте уже содержимое всех бутиков в районе скупила, тем более, деньги теперь не проблема, а ты даже о свадьбе не говоришь... Слышала бы ты моих клиенток, когда они собираются замуж - целый день на корте трещат про платья и цветы, будто помешанные.
Розэ сунула ей в руки полный стакан.
- Ладно, пей, - недовольно сказала она, желая сменить тему. Но тут вклинилась Джису.
- А правда, Рози... Ты ведь действительно почти не говоришь о свадьбе. Прямо удивительно.
- Так не я занимаюсь свадьбой... - попыталась отшутиться Пак, но тут же поняла, что сболтнула лишнего.
- Вот оно что? - карие глаза Джису округлились. Она сделала глоток из стакана и поморщилась. - Фу, как крепко.
- Угу, - влезла Оливия. - Ее свадьбой занимается горячая сестра Эдварда.
Джису перевела взгляд на Лив.
- У тебя слишком большой рот, - отрезала Розэ и залпом допила свой виски.
- Так что там с горячей сестрой? Почему я не в курсе?
Лив протянула руку через стол и зажала рот сопротивляющейся изо всех сил Розэ.
- У Эдварда есть сестра, от одного взгляда на которую можно вспыхнуть, как факел. И Розэ явно к ней неравнодушна.
- Не пори чушь, - Пак, наконец, удалось отпихнуть руку Оливии. - Чу, не слушай ее, она уже все мозги пропила.
- А ты ее видела, что ли? - спросила Джису у Оливии. Та кивнула.
- Рози как-то прислала мне ее фото. В купальнике, между прочим. И я тебе скажу, это было горячо...
- Ооо, - Чу подняла темные брови. - В купальнике? Рози! Да ты, оказывается, шалунья.
- Долгая история, - вздохнула Пак, но пьяную Оливию уже понесло.
- Зелёные глаза и фигура как у модели... И она обозвала Розэ потаскушкой! Представляешь, какой горячий секс у них мог бы быть! Пак, тебе надо подумать о смене ориентации!
Оливия залилась громким пьяным смехом, и Розэ захотелось ее убить.
- Не знала, что ты запала на Дженни, - вяло попыталась отбиться Пак. - По-моему, это тебе надо подумать о смене ориентации.
- Да не мне, я свою ориентацию знаю! А вот ты... Я же вижу, что тебя трясет каждый раз, когда ты о ней говоришь.
Джису удивлённо посмотрела на Розэ. Та ударила кулаком по столу.
- Хватит! Я вообще не понимаю, что мы сейчас обсуждаем. Давайте сменим тему.
- Нееет, - Оливия помахала оттопыренным указательным пальцем. - Эта тайна должна быть разгадана!
Джису сочувственно посмотрела на Розэ. Спорить с пьяной Оливией было себе дороже. Она и трезвая всегда добивалась, чего хотела, а уж, выпив, так и вообще теряла всякий стыд и представление о том, что уместно, а что нет.
- Нет никакой тайны, - Пак со вздохом наполнила свой стакан. - Просто она необычная... Да... И мне было интересно, что она за человек. А ещё вокруг нее много странностей.
- Странностей? Каких?
- В ее домике есть запертая комната, и она не дала мне туда войти. Сказала, что эта дверь закрыта не просто так.
- У нее там красная комната, зуб даю. - Оливия с восторгом захлопала в ладоши. - Она, наверное, приводит туда покупных мальчиков и как следует имеет их огромным дилдаком!
Розэ покачала головой. Красноречие пьяной Лив раздражало ее. Дженни, конечно, была загадочной особой, но представить ее в латексе и размахивающей страпоном Розэ точно не могла. Образ Дженни вообще не вязался у нее с чем-то плотским, словно девушка была не реальным человеком, а навеянной фантазией прекрасной тенью, которой не касалось ничто низменное и грязное.
- Фу, - Джису поставила стакан на стол. - Какая гадость, Лив. Почему ты всегда всех по себе судишь?
- Святоша, - Оливия показала ей язык. - Думаешь, я не знаю, что ты втайне смотришь БДСМ-порнуху и дрочишь?
- Какие ещё у нее странности? - спросила Джису у Розэ, проигнорировав пьяную Оливию. Иногда Розэ завидовала хладнокровию Чу, умевшей так спокойно выносить грязные шутки подруги.
- Она не выезжает из поместья, и я сначала думала, что она просто не хочет. А на Рождество их начальник охраны сказал мне, что у неё был нервный срыв, и теперь она под постоянным наблюдением. Намекнул, что она псих, понимаешь?
- Ну, вот это не круто, - разочарованно протянула Оливия. - Я-то думала, что там что-то интересное... а эта красотка оказалась просто одной из тех богатых сучек, которые сходят с ума, потому что у них слишком много бабок... Вот тоска...
Розэ со стоном уронила голову на сложенные перед собой руки.
- Давайте сменим тему, ладно? - устало сказала она. Говорить о Дженни вдруг стало невыносимо. Она и сама не хотела признаваться себе, как сильно ей не хотелось думать, что Дженни - душевнобольная. Пусть бы лучше у неё была красная комната или она была бы социопатом, только бы не знать, что вся ее загадочность происходит от того, что у неё шарики за ролики заходят.
Вечер был испорчен, и, когда Джису увезла в хлам пьяную Оливию, Розэ в одиночестве прикончила остатки виски. Было уже довольно поздно, но спать она не могла, все ее мысли неуклонно возвращались к Дженни, и чем больше Розэ пыталась не думать о ней, тем больше думала, и в конце концов к часу ночи она обнаружила себя сидящей на кровати с телефоном в руках.
Пак знала, что она пьяна. И ещё она знала, что пьяные люди и телефоны - не лучшее сочетание. И все же непослушные пальцы упорно вели ее в переписку с Дженни. В ту самую, после которой Розэ побежала вниз, прыгая через ступеньку, а через два часа вернулась в комнату на ватных ногах и с замирающим от непонятных чувств сердцем. В ту самую, где Дженни написала «оденься потеплее», и Розэ решила, будто это знак того, что Дженни о ней заботится.
Судя по надписи под именем абонента, Дженни была в сети всего полчаса назад. Она переписывалась с кем-то? Что она вообще сейчас делает? Наверное, легла спать или готовится ко сну, и нельзя ей писать, уже час ночи, и это просто неуместно, Розанна, как ты не понимаешь!
Но ведь Розэ была очень пьяна, и то, что будет завтра, будет завтра, а сейчас ей смертельно хотелось увидеть сообщение от Дженни.
Да, пусть напишет что угодно, хоть грубость, лишь бы увидеть слова той, о ком Розэ неотступно думает уже два месяца, и пусть эти буквы станут подтверждением того, что все случившееся в поместье - не сон, не плод воображения Пак, что Дженни действительно попросила ее номер, протянула эту ниточку, и наплевать, уместно или нет писать ей в час ночи.
Рози:
Привет.
Сообщение ушло, и внизу появились две галочки, говорящие о том, что оно доставлено. Розэ вдруг поняла, что ее руки трясутся так сильно, будто она стоит на эшафоте, и пришло осознание непоправимости произошедшего. Зачем она это сделала? А что, если Дженни вообще не ответит? Ведь час ночи, и нормальные люди давно спят, а завтра уже будет поздно, потому что придет Стыд, и Розэ уже ничем не сможет оправдать свое неуместное поведение.
Может, удалить это дурацкое сообщение? Но ведь Дженни все равно узнает, что Розэ ей писала, в ее истории оно останется, как вечное свидетельство позора Пак, так что остаётся лишь ждать...
Поздно, дорогуша, ты ведь уже сделала это, так что просто расслабься. Может, она ещё и не ответит.
Розэ со стыдом отбросила телефон, испытывая дикое желание утопить его в унитазе, а следом утопиться самой.
Ну и пусть не отвечает. Мало ли почему ты ей написала? Ты могла ошибиться. Да, можно сказать завтра, что ты просто ошиблась, открыла не тот чат. Угу, в час ночи в пятницу... ошиблась... продолжай обманывать себя, Пак.
Звук пришедшего сообщения нарушил подавленную тишину квартиры, и никогда ещё пальцы Розэ не тряслись так сильно, как сейчас, когда она открывала переписку.
Дженни:
Привет. Что-то случилось?
Рози:
Нет.
Рози:
Я сама не знаю, почему пишу тебе
Дженни прочитала сообщение и ничего не ответила. Розэ уже прокляла все на свете и стала быстро набирать «прости», но вовремя заметила слово «печатает», говорящее о том, что абонент что-то пишет.
Дженни:
Ты хотела что-нибудь спросить?
Рози:
Да. Я хотела кое-что спросить. Но не буду.
Дженни:
Думаю, я не ошибусь, если предположу, что ты немного пьяна?
Розэ залилась нервным смехом. Как мягко и интеллигентно Дженни выражается! Оливия бы написала - «ты что, нажралась, Рози?», но Дженни не Лив, она аристократка, а потому умеет сглаживать острые углы.
Почему, Розэ, ты находишь все, что ни сделала бы Дженни, таким очаровательным? Вот и сейчас, читая это высокопарное сообщение, ты представляешь себе ее, сидящую в своём доме, в элегантных домашних брюках или в шелковой пижаме: Ким сидит на диване с бокалом бордо и поднимает изящные брови, удивляясь, почему малознакомая девушка пишет ей в час ночи. Другая бы просто послала тебя, а она ещё осторожничает, боится обидеть.
Рози:
Ты просто Шерлок Холмс, Дженни))
Грубо, Розэ. Очень грубо. Вот сейчас точно пошлёт. Ну и пусть, тогда, может, совесть не будет так сильно мучить завтра?
Дженни:
Для этого не нужно быть Шерлоком: почти час ночи, пятница, ты грубишь мне и пропускаешь буквы в словах. С тобой все хорошо?
Рози:
Почему ты просто не пошлёшь меня? Я это заслужила.
Дженни:
Я волнуюсь за тебя. Тебе нельзя больше пить. Ложись спать.
Рози:
Ты волнуешься за меня? Почему?
Дженни:
Давай поговорим об этом завтра. А сейчас тебе нужно выпить четыре стакана воды и лечь в кровать.
Рози:
Почему ты волнуешься за меня?
Дженни:
Спокойной ночи, Розэ.
Рози:
Почему?
Рози:
Ты
Рози:
Волнуешься
Рози:
За меня?
Белые цифры на зеленом фоне сообщили, что Дженни была в сети в 1.02.
Розэ удалила переписку (да, удалила, ведь если она не вспомнит об этом утром, то, может, можно будет сделать вид, что ничего не было?), а потом со стоном упала лицом в подушку, и тяжёлый пьяный сон мгновенно сморил ее.
Утро наступило по расписанию, а вместе с ним пришёл - как и предполагала Пак - дикий стыд. Проснувшись с невыносимой головной болью, она первым делом схватила телефон, и, морщась от яркого, бьющего в окно солнца, стала искать вчерашнюю переписку, но история ее сообщений была пуста. Розэ помнила, как она написала Дженни «привет» и как Дженни ответила ей, но дальнейший разговор терялся в тумане паров виски и жутких сожалений о произошедшем.
Проклиная Джека Дэниелса, Оливию, Дженни и себя, Розэ побрела на кухню за аспирином. Что теперь делать? Написать Дженни снова или сделать вид, что ничего не было? Но разве можно так поступать? Беспокоить человека в час ночи, а потом просто проигнорировать, не извинившись за бестактность?
Невыносимый стыд усугублялся тем, что Розэ совершенно не понимала сегодня, зачем она вообще писала Дженни. Чего ожидала? Какой реакции? Чертов Джек Дэниэлс, придавший ей смелости сделать то, чего так давно хотелось! Чертова Оливия, своими разговорами разбудившая глубоко спрятанные мысли о Дженни! Чертова жизнь!
Приняв душ и немного придя в себя, Розэ все же решила, что нужно извиниться. Как бы стыдно это ни было, Дженни не заслуживает такого обращения, а значит, придется показать, что сегодняшняя Розэ вообще не знакома с вчерашней и очень сожалеет о случившемся.
Рози:
Прости за то, что было вчера. Это не повторится.
Она полдня ждала ответа, но Дженни не было в сети с вечера, и сообщения она не читала, и похмельная Розэ прошла уже через все стадии самоуничижения, возненавидела себя так сильно, что, казалось, дальше уже было некуда, и, когда она окончательно отчаялась, телефон возвестил о том, что Ватсап ожил.
Дженни:
Что именно?
Розэ онемела. Из того, что она помнила, Дженни переписывалась с ней довольно долго. Или она так сильно обижена, что делает вид, будто тоже ничего не помнит? А может, это какая-то очередная игра - заставить Розэ унижаться и просить прощения?
Рози:
Неужели мне нужно извиняться сразу за несколько вещей?
Дженни:
Это зависит от того, что ты помнишь.
Рози:
Я помню, что написала тебе пьяная и несла всякую чушь. Это ужасно, и мне очень стыдно
Дженни:
Так ты и правда ничего не помнишь?
Рози:
О господи, а что ещё было? Я все удалила вчера, чтобы не было так стыдно перечитывать... Прости!
Честность с собой и признание своих ошибок - лучшее лекарство от больной совести.
Дженни:
На самом деле, ничего особенного ты не написала. Все нормально
Рози:
Зачем же тогда ты меня дразнишь? Я уж подумала, что там черти что было.
Дженни:
Потому что ты очень мило волнуешься.
Мило? Дженни считает ее милой?
Рози:
Вчера мы сидели с подругами, и я чуток перебрала. Прошу прощения ещё раз.
Дженни:
Я поняла это.
Рози:
Это происходит не всегда. Не хочу, чтобы ты считала меня пятничным алкоголиком.
Дженни:
Я вспомнила про метр текилы. И про девичник. Надеюсь, ты будешь в силах дожить до его конца. Вчера ты путала буквы))
Рози:
Мне стыдно. Я сама не знаю, почему написала тебе вчера. Это был спонтанный порыв.
Дженни:
Судя по тому, что я сама попросила твой номер, я не против, чтобы ты мне писала. Но я бы предпочла, чтобы ты наутро помнила об этом.
Рози:
Я бы не написала, если бы не выпила
Дженни:
Почему?
Розэ раза три начинала писать и стирала написанное. Действительно, почему? Разве невеста брата Дженни не может прислать ей сообщение? Ну, что-то вроде «привет, как дела?» или другую банальную глупость. В конце концов, они скоро станут родственницами, и разве это такое уж большое дело? Люди постоянно пишут друг другу всякий бред, и не нужно делать из этого бог весть что.
Рози:
Я бы не решилась.
Дженни:
Тогда, возможно, тебе стоит пить чаще)) шучу
Рози:
Приму это как предложение))
Дженни:
Это оно и есть.
И все. На этом переписка закончилась. Закончилась в тот день, но не прекратилась совсем, потому что прошла неделя, и Розэ все собиралась сама написать Дженни и думала об этом все семь дней от пятницы до пятницы и никак не могла придумать достойный повод, чтобы можно было начать общение, как вдруг вечером накануне выходных (абсолютно на этот раз безалкогольным), ей пришло сообщение от Дженни.
Дженни:
Привет) Хочешь, я пришлю тебе фотографии оформления сада для свадьбы, а ты выберешь, что нравится? Я сегодня, наконец, занялась этим.
Рози:
Конечно. Это было бы здорово! Спасибо.
Дженни:
Второй вариант неплох.
Рози:
Мне больше нравится первый.
Дженни:
Остановимся на нем?
Рози:
Да. Спасибо.
Пауза.
Рози:
Извини, что беспокою, мои подруги тут паникуют, что им придётся надеть на свадьбу. Особенно Оливия. Ей противопоказан розовый цвет.
Дженни:
Передай ей, что в чёрном на свадьбе она будет выглядеть странно.
Рози:
Как ты узнала, что она обожает чёрное?
Дженни:
Ты мне рассказывала об Оливии, помнишь? На прогулке. Я ее очень живо представила.
Рози:
Есть что-нибудь, чего ты не замечаешь?
Дженни:
Конечно. Я многого не замечаю.
Рози:
Прости, что говорю это, но ты кажешься идеальной. Идеально собранной. В том смысле, что ты словно всегда ко всему готова.
Дженни:
Уверяю тебя, это не так. Я бы хотела быть ко всему готовой, но не могу. Но спасибо за комплимент.
Рози:
И ты всегда потрясающе выглядишь.
Черт, Розэ, что ты творишь?
Дженни:
Ты опять пьешь?))
Рози:
К сожалению, нет))
Дженни:
Почему «к сожалению»?
Рози:
Потому что я не смогу об этом забыть))
Это уже не праздный разговор, Розанна, вы же говорили о свадьбе, помнишь? Вернись к безопасной беседе о цветах и оформлении сада!
Рози:
Просто мне кажется, что ты даже просыпаешься такой)) при макияже и т.д.
Дженни:
Если бы ты увидела, какой я просыпаюсь, ты бы поняла, что я далеко не идеальна.
Розэ мысленно застонала. Почему все, что они пишут друг другу, кажется намеком на нечто большее? И да, она бы не прочь была увидеть, какой просыпается Дженни, увидеть бронзовый вихрь ее волос, рассыпанный по подушке, ее ноги, скользящие по белым простыням, ее затуманенные после сна глаза...
Да, ей интересно, как Дженни выглядит, когда просыпается.
А ещё ей интересно, как Дженни выглядит, когда целует кого-нибудь.
Но ведь ты почти знаешь это, Розанна. Там на выгоне ты почти узнала это.
Хватит!
Рози:
И какой ты просыпаешься?
Дженни:
Растрёпанная. Злая. Без кофе - зверь.
Розэ рассмеялась.
Рози:
А мне кажется, ты очень милая с утра
Дженни:
Тебе кажется))
Розэ заставила себя остановиться. Милая «дружеская беседа» увела ее туда, где солнечный свет обрамлял разметавшиеся по подушке локоны Дженни, а эта территория была под запретом, и Розэ специально не стала отвечать Дженни на последнее сообщение, чтобы немного успокоиться, а заодно схитрить, ведь, когда ты оставляешь сообщение непрочитанным, можно ответить завтра и начать новый разговор, и тогда не придется прощаться...
Рози:
Прости, я заснула вчера. Ты уже попила кофе?
Дженни:
Пью. Доброе утро.
Она прислала Розэ фотографию, на которой красовались босые ноги в джинсах, закинутые на барную стойку. Рядом с ногами стояла чашка дымящегося кофе, но Розэ больше заинтересовали эти ноги - маленькие, с аккуратными пальчиками, ухоженные и безумно красивые. Она вспомнила, как неожиданно эротично выглядела босая Дженни во время их ужина с Эдвардом и Дастином, и снова застонала. Переписка, начавшаяся, как пьяный порыв, вдруг затянула Розэ так, что ей совсем не хотелось останавливаться. Она очень надеялась, что Дженни вообще не имеет в виду ничего, присылая ей фото своих ног, однако где-то в глубине души понимала, что грань дружбы они почти перешагнули.
Рози:
А как же «нельзя снимать в Ким-Хаусе» и все такое?
Дженни:
Ну, во-первых, на моих ногах не написано, что они мои. А во-вторых, думаю, я могу тебе доверять, Розэ))
Теплая волна радости окатила Пак от этого признания. Неужели Дженни Ким действительно стала доверять ей, и разве могла она представить это ещё совсем недавно, когда они стояли друг напротив друга в оранжерее, и Дженни назвала ее потаскушкой своего брата?
Рози:
Ты можешь мне доверять) и - спасибо) я знаю, как для тебя это трудно
Дженни:
Знаешь?
Рози:
Знаю) ты не из тех людей, которые легко начинают кому-то доверять
Дженни:
И ты ещё говоришь, что это я все замечаю?
Рози:
Может, это заразно?
Дженни:
Возможно) Кстати, сегодня я собираюсь встретиться с флористом. Ты не против, если я буду присылать тебе ее предложения, а ты оценишь?
Рози:
Нет, конечно. Я до семи в больнице, но как смогу - буду отвечать.
Так продолжалось всю весну. Каждый день, просыпаясь, они писали друг другу - чаще первой была Розэ, которая сознательно вечером не отвечала на последнее сообщение Дженни, но иногда разговор начинала Дженни сама, и это было особенно приятно. Понимала ли сама Ким, что Розэ специально не отвечает ей, чтобы утром продолжить беседу, было неизвестно, но этот постоянный виртуальный разговор очень скоро вошёл в привычку.
Розанна и сама не понимала, до какой степени она стала зависима от их с Дженни переписки. Такой способ общения вообще работает странно - не видя человека, ты теряешь нечто важное, что есть при живом общении, но зато можешь написать то, чего не скажешь в лицо, и потому, пользуясь непринуждённостью заочной беседы, Розэ и Дженни обсуждали все - почти все, что могли бы обсуждать подруги: кино, книги, художников, детство, учебу, и да, они не переходили ту тонкую грань, которую Розэ определила для себя как запретную - но за эти месяцы Дженни стала для нее чем-то большим, чем просто подруга по переписке или сестра жениха. Эти спокойные беседы, которые могли затухать и вновь загорались, их постоянство, явный интерес к ним Дженни, открывающейся для Розэ с иной стороны - все это стало важной частью жизни, и порой Пак не могла представить, что было время, когда они не переписывались. Они перешли от настороженности и враждебности к близкой дружбе поразительно легко, и блондинка старательно убеждала себя, что чувство покоя и защищённости, которое ей дарит их переписка, это именно дружба, ведь так редко удается встретить человека, в котором тебе нравится абсолютно все - от внешности до характера, а Дженни была именно таким человеком. Ясно, что эти эмоции были вызваны тем, как прекрасно Розэ и Дженни ладили теперь, когда последняя перестала замыкаться в себе и стала шутить и доверять Пак.
Даже Эдвард заметил, что Розэ стала больше внимания уделять телефону, и однажды вечером после ужина недовольно спросил, глядя, как она бегает пальцами по экрану:
- С кем ты там все время переписываешься? Любовника завела?
Розэ отвела глаза от последнего сообщения Дженни.
- Что? Ты спятил? Я вообще-то общаюсь с твоей сестрой.
И прибавила, сама не зная зачем:
- Мы свадьбу обсуждаем.
Свадьбу они, конечно, обсуждали, но очень редко, однако Эдвард, услышав это, заметно посветлел. Ему, видимо, нравилось, что Розэ поладила с его сестрой, и это неприятно укололо Пак как напоминание о том, что между ней и Дженни стоит Эдвард. Ведь пока она не вспоминала о женихе, можно было представить, что они с Дженни познакомились сами по себе, отдельно от Кимов и предстоящей свадьбы, и делать вид, что эта переписка приведет к чему-то иному, нежели обычное общение двух подруг.
- Вот как? В таком случае передавай ей привет.
Рози:
Эдвард передает привет.
Дженни:
Ты сказала Эдварду, что пишешь мне? Ему, кстати, тоже привет.
Рози:
А что, нельзя было говорить?
Дженни:
Нет, дело не в этом.
Рози:
Он спросил, с кем я так много переписываюсь, и вообразил, что с любовником.
Дженни:
С любовником?
Розэ почувствовала мгновенно похолодевшую атмосферу разговора и в очередной раз поразилась тому, как хорошо они с Дженни понимали друг друга.
Рози:
Пришлось сказать, что это не любовник, а ты))
Дженни:
Вероятно, мы действительно слишком много переписываемся.
Рози:
Но мне это нравится. Надеюсь, я ещё не надоела тебе.
Дженни:
Я бы не писала тебе, если бы ты мне надоела.
В начале мая Эдвард сообщил Розэ, что он определил день свадьбы. Его новая должность (он заведовал уже не одним отделом, а целой их сетью), требовала постоянных поездок, и поэтому решено было пожениться 25-го, а до того Эдвард должен был успеть закрыть все свои дела, чтобы после венчания сразу уехать в медовый месяц.
- Ты поедешь в Ким-Хаус одна, - сказал он Розэ. - Подготовьтесь там с Дженни и отцом, а я вернусь сразу перед свадьбой и уж потом буду только твой.
Поехать в Ким-Хаус одной? Ещё четыре месяца назад эти слова привели бы Розэ в ужас, однако теперь она не могла игнорировать волну счастья, которую ощутила, услышав просьбу (нет, это была не просьба, а, скорее, приказ, какой он мог бы отдать подчиненному) Эдвард. Ведь там, в Ким-Хаусе ее ждала Дженни, и впереди целая неделя без Эдварда, неделя, когда они с Дженни будут обсуждать грядущую свадьбу, а это позволит им постоянно быть вместе!
Розэ спрятала улыбку, готовую пролиться из ее глаз, и сдержанно сказала:
- Ну, если нужно, я, конечно, поеду, но целая неделя, Эд!
Он обвил ее талию руками и притянул к себе.
- Она быстро пройдет, уверяю, да и ты там будешь не одна, а с Дженни, а накануне свадьбы приедут твои подруги и Лиса с дедушкой. Я знаю, ты не в восторге от Ким-Хауса, но ведь это ненадолго.
И вот она снова едет по сельской, извилистой, как змея, дороге, смотрит в холодный затылок шофера (на этот раз это был пожилой мужчина, а не молодой, но не менее сдержанный и вышколенный), думает о предстоящей неделе, и только отсутствие рядом Эдварда нарушает установленный порядок, да ещё то, что в руках у Розэ телефон, а в нем непрочитанное сообщение от Дженни, написанное в ответ на «я скоро буду».
Розэ специально не открывала его, оттягивая момент, когда увидит на горизонте заросший зеленью Ким-Хаус и почувствует, что вот ещё немного - и она увидит ту, которая за прошедшие четыре месяца стала скорее образом, нежели реальным человеком.
Дженни:
Я пока занята, встретить тебя не смогу, но вечером жду на ужин. Мне нужно кое-что обсудить с тобой.
Что может хотеть «обсудить» Дженни? Наверное, опять что-то по поводу свадьбы, ведь за прошедшее время они не так много и говорили о церемонии, а продумать нужно было многое. Неделя, которая осталась до того, как Розэ станет миссис Ким, не слишком большой срок, даже несмотря на то, что свадьбу решили устроить скромную - Эдвард пригласил нескольких своих друзей по Оксфорду, а Розэ - только Лив и Джису, остальные же гости все были близкими родственниками.
Рози:
Жаль, я надеялась, что мне не придется сидеть целый день в комнате.
Дженни:
Не ной. И тебе не придется сидеть в комнате. Я устроила тебе встречу с портнихой, она придет в два часа, так что готовься. Фасон платья, которое ты выбрала, и размеры, твои и подруг, я ей уже отослала, так что сегодня она тебе покажет варианты платьев подружек невесты и твое платье, его осталось лишь подогнать. Потом Эмма озвучит тебе меню, ты должна его одобрить. А ещё в шесть часов составишь Мэри компанию, она хочет покататься верхом.
Рози:
Звучит как приказ)))
Дженни:
А это он и есть. Я твой организатор, и теперь ты будешь делать все, как я скажу. Целую неделю!
Рози:
Мне нравится, когда ты командуешь.
Дженни:
Неужели? Я запомню)
Рози:
Я уже тут, кстати.
Ким-Хаус, увиденный Розэ впервые после долгой зимы, вновь поражал великолепием весеннего цветения. Вокруг дома разрослись пышные деревья, пионы на подъездной дороге источали сильный сладкий аромат, а возле входной двери суетились рабочие в цветных робах: они доставали из фургона с изображением огромной цветущей розы какие-то странные конструкции, похожие на арки. Джон, встречающий Розэ, сообщил ей, что мистер Ким находится «в отъезде» (ещё одна хорошая новость, подумала Пак), затем отнес ее вещи и напомнил о визите портнихи, после чего удалился, оставив Розэ разбирать чемодан.
Следующие четыре часа Пак ощущала себя герцогиней, принимающей верноподданных. Сначала пришла портниха - высокая ухоженная блондинка средних лет, деловитая и решительная - и долго ходила вокруг стоявшей в одном белье Розэ, прилаживая и отмеривая куски ткани, деловито стуча длинными ногтями в планшете и бормоча под нос что-то очень непонятное. Затем она показала девушке изображения уже раскроенных платьев подружек невесты, и пришлось убеждать её, что кринолины у нарядов слишком пышные, а кружев на лифе слишком много. Розэ, смирившаяся с тем, что её платье будет классически-свадебным и будет украшено кружевами (они действительно смотрелись красиво, несмотря на то, что она предпочла бы простое платье-футляр), представила себе реакции Джису и Оливии, мысленно застонала и с удвоенным рвением ринулась в бой с портнихой. В конце концов, ей удалось убедить непреклонную даму сделать юбки уже и убрать кружева, а вырезы, наоборот, увеличить. Портниха сдалась, однако осталась недовольна - Розэ поняла это по её поджатым губам, когда она выходила.
Не успела Пак отдохнуть от визита портнихи, как явилась Эмма - все такая же суровая, в сером костюме, состоящем из юбки и пиджака, с неизменной шапочкой на курчавых волосах. Она пригласила Розэ в столовую, и следующий час они вместе с миссис Норрис мучили девушку, объясняя ей, что такое панакота, чем хорошо фрикасе и почему лосось более изысканная рыба, чем форель. Розэ, которой было решительно все равно, форель будет или лосось, терпеливо слушала, кивала (по правде говоря, она умирала с голоду, но спрашивать о еде у миссис Норрис и Эммы у нее желания не было), затем отпросилась (да, именно отпросилась) «выйти» и, попав в уборную, первым делом написала сообщение Дженни.
Рози:
Ты знаешь, что к шотландским лангустинам со сливочным сыром подходит исключительно копченый лосось, иначе вкус не раскроется?
Дженни ответила почти сразу.
Дженни:
Смотрю, тебя там совсем замучили? Держись)
Рози:
Я даже не знаю, черт побери, что такое лангустины!!!
Дженни:
Просто соглашайся с Эммой, она знает, что подавать на стол))
Рози:
Я есть хочу, между прочим, а они мне твердят про спаржу в камаринской ветчине (((
Дженни:
Обещаю вечером накормить тебя до отвала) в качестве компенсации)) скажи, что ты хочешь на ужин, приготовлю)
Рози:
Только не лангустинов и не камаринскую ветчину), а вообще ловлю на слове! ладно, пойду, а то они вышлют за мной поисковую команду)
Дженни прислала ей улыбающийся смайлик, и Розэ, умиленная до безобразия, вернулась на кухню, где её песочили ещё полчаса, не отпустив до тех пор, пока не был обсуждён каждый ингредиент каждого блюда, а также и посуда, в которой все это должно было быть подано.
Спасла Розэ Мэри Ким, появившаяся в тот момент, когда миссис Норрис уже начала рассказывать блондинке о том, как правильно нужно готовить сироп из бузины. Вид улыбающейся дородной женщины до того обрадовал Розанну, что она кинулась к ней, глядя умоляющими глазами, и Мэри, верно истолковав молчаливую просьбу Пак, сообщила Эмме и миссис Норрис, что им пора кататься.
Розэ переоделась в джинсы и толстовку с надписью «Оксфорд», позаимствованную у Эдварда, и два часа ездила с Мэри по округе (ей дали все ту же Луну), и Розэ с тоской вспоминала их поездку с Дженни, постоянно украдкой вздыхая, ибо неутомимая монотонная болтовня Мэри раздражала её так же, как тихое жужжание невидимого комара.
Приближался вечер, на поля легли голубоватые тени, солнце окрасило верхушки тополей и дубов, и потянуло сладким запахом нагретой за день земли. Рабочие начали убирать инструменты, заворчали двигатели фургонов, и Мэри с Розэ, наконец, вернулись в поместье. Спешившись и вручив поводья Луны Питеру, Пак извлекла из кармана телефон и обнаружила непросмотренное сообщение от Дженни.
Дженни:
Я закончила, приходи, как сможешь, только не говори Мэри, что идёшь ко мне, иначе мы весь вечер будем слушать ее болтовню. Соври, что устала и поужинаешь в своей комнате.
Розэ едва заметно усмехнулась. Значит, теперь они с Дженни ведут себя как две шестнадцатилетние девчонки, сбегающие от третьей, чтобы не общаться с ней? Увидеть эту сторону Ким было ещё интереснее. А в детстве она делала что-то подобное? Обманывала строгих учителей, чтобы посмотреть кино или поболтать с подругой? Сбегала с уроков ради свидания в Макдональдсе? Целовалась на заднем сиденье машины?
- Какие планы на вечер? - Мэри подошла ближе и мельком взглянула на телефон в руках Розэ. - Все разъехались, в поместье никого, кроме нас двоих и Дженни, но она почти всегда ест у себя. Может, поужинаем вместе?
Розэ придала своему лицу сочувственно-уставшее выражение.
- Извините, Мэри, я уже не планирую спускаться. Я жутко устала, сегодня был тяжелый день.
- Как жаль! Придётся ужинать в своей комнате. Опять...
- И мне жаль, Мэри.
И ни капли мне не жаль, думала Розэ, выходя из дома и воровато озираясь по сторонам, словно опасаясь, что из-за ближайшего куста выскочит Мэри Ким. Ни капли не жаль, улыбалась она, когда быстро шла по лужайке к домику Дженни, глядя, как приближается его красная островерхая крыша. Ужинать с Дженни вдвоём... наедине - это настоящий подарок судьбы, и никакая Мэри Ким им сегодня не помешает, и никто не сможет отнять внимание Дженни у неё, Розэ.
Она свернула на лужайку перед домом и вдруг остановилась, остро ощущая запах зелени, тёплый ветер на коже и своё собственное, тяжело бьющееся в груди сердце. Ладони её вспотели. Деревянная дверь дома Дженни словно гипнотизировала Розэ, но сделать эти несколько шагов она не решалась, так и стояла, глядя на освещённые окна гостиной, и лишь спустя несколько минут, вспомнив о камерах, бесстрастно наблюдающих за ней с деревьев, решительно поднялась по ступенькам на крыльцо и постучала.