Глава 28
Темнота спальни была густой, сладкой, как патока. Они лежали спиной к спине, разделенные сантиметрами, которые ощущались километрами. Чонгук чувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань ночной рубашки, ритмичное движение ее живота под ладонью, которую он по привычке держал на нем. Ребенок толкнулся – сильно, будто протестуя против тишины.
И вдруг – ее дыхание изменилось. Стало глубже, неровнее. Не сонным. Напряженным. Она не шевелилась, но он почувствовал, как мышцы ее спины под рукой напряглись, как струна. Знакомый электрический разряд пробежал по его нервам. Гормоны. Опять.
Он замер, ожидая. Ждал, что она отвернется, закутается в одеяло, проглотит это навязчивое желание, как горечь. Как делала последние недели – стыдливая, отгороженная стеной пережитого.
Но вместо этого она повернулась. Резко. Ее руки, сильнее, чем он ожидал, вцепились в его плечи, переворачивая его на спину. В полумраке ее глаза – зеленый и карий – горели не детской ясностью, а темным, голодным огнем. Диким. Неуправляемым.
«Чонгук,» – его имя на ее губах звучало не как просьба, а как приказ. Голос хриплый, сдавленный. – «Я не могу. Дольше не могу терпеть.»
Ее губы нашли его шею не в нежном поцелуе, а в жадном, влажном прикосновении. Зубы слегка задели кожу, заставив его вздрогнуть. Она не давала ему опомниться, не давала думать. Ее руки рвали пуговицы его пижамной рубашки, пальцы скользнули по его животу, вниз, к поясу брюк. Движения были резкими, почти отчаянными. Не лаской. Требованием.
«Чонса, – он попытался поймать ее запястье, его голос был хриплым от неожиданности и пробуждающегося ответного огня. – Осторожно. Ребенок...»
«Он здесь! – она прошипела ему в губы, прежде чем захватить их в поцелуй. Глубокий, удушающий, лишенный всякой нежности. Поцелуй-захват. – Чувствуешь? Он пинается! И я... я чувствую тебя. Каждую клетку. Каждую мысль. И хочу. Так, что сводит с ума.»
Ее рука скользнула под ткань его брюк, обхватила его уже твердую, откликнувшуюся на ее безумие плоть. Он застонал, его тело выгнулось навстречу ей вопреки голосу разума. Она не играла. Не соблазняла. Брала. Как будто месяц молчания, больницы и ледяного отчуждения взорвались этой одной, всепоглощающей потребностью.
«Ты боишься? – ее губы скользнули к его уху, зубы сжали мочку. – Боишься сломать меня снова? Испортить?» Она приподнялась над ним, ее силуэт в темноте – округлый живот, распущенные волосы – казался одновременно хрупким и неистовым. «Не бойся. Я не та хрупкая девчонка. И не та безумная девочка. Я – женщина. Твоя. И я хочу своего мужа. Сейчас. Жестко. Без твоей вечной осторожности.»
Она не ждала ответа. Ее рука вела его руку под подол своей рубашки, к горячей, мокрой от желания плоти между ног. «Чувствуешь? Это не гормоны. Это я. Та, что выжила. Та, что помнит всё. И ту боль, и тот душ, и как ты сдал меня... и как забрал обратно. И сейчас я хочу тебя. Весь твой гнев. Весь твой страх. Весь твой... голод. Отдай!»
Ее слова были ударами кнута. Она опустилась на него, не давая ему войти, а взяв его в себя с низким, победным стоном. Глубоко. Разом. Его руки инстинктивно впились в ее бедра, пытаясь контролировать бесконтрольное. Но она не давала. Она двигалась сверху – не плавно, а яростно, как будто хотела стереть в порошок и боль, и стены клиники, и ту пропасть между ними силой этого соединения.
«Мой, – рычала она, ее ногти впивались в его грудь. – Мой... Чонгук.» Каждое слово – удар. Каждое движение – попытка сжечь прошлое в этом огне.
Он перевернул ее, прижав к матрасу, накрыв своим телом, наконец уступив потоку. Его поцелуи были уже не ответом, а нападением – на губы, на шею, на ту самую родинку. Его руки держали ее не бережно, а с силой, которая граничила с болью. Нежность умерла в той больнице. Осталось только это – яростное, животное утверждение жизни. Принадлежности. Прощения, вырванного силой.
«Твой,»– прошипел он в ее кожу, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг него в спазме, который был больше похож на рыдание. – Всегда. Даже когда ненавидел. Даже когда сдавал. Твой.»
Она кричала, когда кончила – не от удовольствия, а от катарсиса. От освобождения. От боли и восторга слившихся воедино. Он последовал за ней, вгрызаясь зубами в ее плечо, оставляя метку. Не любви. Войны. Которую они вели друг против друга и за которую теперь платили вот так – кровью, потом, слезами и этим диким, связующим их огнем.
Они лежали потом, грудь к груди, дыша навстречу, как после боя. Ее рука снова легла на его ладонь на своем животе. Ребенок замер, будто притих от бури. Она не просила прощения. Не говорила о любви. Просто прошептала в темноту, целуя его разбитые губы:
«Больше не прячься. Ни от меня. Ни от себя. Я сильнее, чем ты думаешь. Мы оба сильнее.»