Глава 27
Тишина спальни была теплой, тяжелой от невысказанного. Они лежали на спине, плечом к плечу, пальцы сплетены поверх одеяла – мост через пропасть боли. Ее живот, округлый и твердый, поднимался и опускался в такт дыханию. Чонса смотрела в потолок, а потом повернула голову на подушке. Ее карие глаза были ясными, но в глубине таилась тень.
«Чонгук, – ее голос прозвучал тихо, нарушая хрупкий мир. – Когда я... была не в себе. Что я делала? Самые странные вещи?»
Он замер. Сердце сжалось, как кулак. Воспоминания хлынули лавиной: детский лепет, истерики из-за теней, купание с резиновыми уточками... И белые стены клиники.
«Ты... – он начал осторожно, глядя в темноту, – боялась теней под кроватью. Уверяла, что там живет «зубастик». Каждую ночь требовала оставить свет в коридоре.» Он почувствовал, как ее пальцы слегка сжали его. «Играла в дождик в ванной часами. Переливала воду из чашки в чашку и разговаривала с бегемотом... как будто он рассказывал тебе секреты.»
Он повернулся к ней, ловя ее взгляд в полумраке. «Ты называла меня «дядей». Всегда. Ни разу – Чонгук.» Горечь прокралась в его голос. «И... Коржика. Плюшевого. Ты звала его «До-дошкой». И верила, что он живой. Что он защитит тебя от «зубастика».»
Она слушала, не дыша. Ее лицо было непроницаемым маской в тени.
«А еще... – он сделал паузу, подбирая слова, – ты говорила с «лялей». Ласково. Как с куклой. Рассказывала ей сказки про уточек. Гладила живот и шептала: «Не бойся, лялечка, До-дошка с нами». И... – его голос сорвался, – плакала. Потому что боялась, что «ляля» тебя не любит. Что ты «плохая мама»... потому что не можешь вспомнить, как быть взрослой.»
Тишина повисла густая. Потом Чонса тихо спросила:
«А я... я злилась на тебя? Там? В том... детском мире?»
Чонгук закрыл глаза. Вспомнил ее капризы, слезы из-за спрятанного журнала, упрямое «Мое!»... и полное отсутствие настоящего гнева. Только детскую обиду.
«Нет. Ты... доверяла. Как ребенок доверяет взрослому, который его кормит и купает. Даже когда я был «плохим дядей», спрятавшим игру... ты через пять минут прощала. Обнимала плюшевую собаку и засыпала у меня на руках.» Он открыл глаза, встретив ее влажный взгляд. «Это было... самое странное. И самое невыносимое. Ты ненавидела меня до падения. Плакала из-за Элеоноры, из-за лжи... А там, в темноте разума... ты просто... ждала, что я приду. Играл. Боялась без меня.»
Слеза скатилась по ее виску и исчезла в подушке. Она не вытирала.
«Я чувствовала, – прошептала она. – Там, внутри... было темно и страшно. Но иногда... сквозь туман... приходило тепло. Твои руки. Когда мыл голову. Когда расчесывал. Твердые... но осторожные. Как будто боялся сломать.» Она прижала его руку к своему животу. Ребенок толкнулся в ответ – сильнее, чем обычно. «И голос. Твой голос... он был якорем. Даже когда я не понимала слов.»
Она перевернулась на бок, лицом к нему. Ее дыхание смешалось с его.
«Самую странную вещь я делала не тогда, Чонгук, – ее шепот был горячим и горьким. – А сейчас. Я лежу здесь. Рядом с человеком, который сдал меня в психушку. Чувствую его тепло. И... не ненавижу. Потому что помню не только боль. Помню и якорь.»
Она прижалась лбом к его плечу. Не в объятиях. В причастии. К общему крушению. К общему якорю. К их ребенку, который пинался под их соединенными ладонями, напоминая, что даже в самой глубокой тьме может остаться точка опоры. Пусть хрупкая. Пусть выстраданная. Но – их.
⸻
Скучные они:\