Глава 30
Схватка отпустила. Чонса рухнула на подушку, рыдая, захлебываясь.
«Не могу... Больно...» – шепот, полный сдачи.
Чонгук прижал лоб к ее мокрому виску, его голос – чужая хриплая скороговорка:
«Можешь. Должна. Ты сильнее боли. Сильнее страха. Помнишь? Ты пережила падение. Клинику. Меня. Переживешь и это. ТУЖЬСЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!»
Его слова были не лаской. Они были кнутом. Топором, рубящим ее слабость.
Новая волна накрыла. Она завыла, вцепившись в него как в спасительный обломок в шторме. Он держал. Физически. Душевно. Чувствовал, как ее тело рвется на части под его руками. Видел кровь. Видел сосредоточенные лица медиков. Слышал ледяные термины: «раскрытие», «потужной период», «риск разрыва». Его мир сузился до ее лица, искаженного мукой, и этого жгучего, животного страха: Она не выдержит.
«Голова! Вижу голову! Еще раз, Чонса! ИЗО ВСЕХ СИЛ!» – крикнул врач.
Она собрала остатки воли. Вопль. Тишина. И...
Хлюпающий, мокрый звук.
Плач.
Тонкий, яростный, живой.
«Девочка, – голос акушерки дрогнул от усталости и облегчения. – Здоровая.»
Чонгук не смотрел на ребенка. Он смотрел на нее.
Чонса рухнула на подушку, глаза закатились. Лицо – пепельно-серое. Дыхание – прерывистое, хриплое.
«Чонса?» – его голос был шепотом перепуганного ребенка.
Она не ответила.
Паника – черная, ледяная – сжала горло. Он потерял ее? После всего?
«Кровотечение!» – резкий голос врача. Металлический звок инструментов. Суета.
Его оттеснили от кресла. Он стоял, прижавшись к холодной стене, наблюдая, как алая лужа растекается по полу под креслом. Как ее тело безвольно обмякло. Как врачи бросают короткие фразы, как солдаты в бою. Его безупречный контроль рассыпался в прах. Осталось только ждать. И бояться.
Потом... тишина. Неприродная.
Врач выпрямился, снял окровавленные перчатки.
«Стабильно. Остановили. Выкарабкается.»
Его ноги подкосились. Он схватился за подоконник, чтобы не рухнуть. Воздух ворвался в легкие, обжигая.
К ней подкатили каталку. Лицо – восковое, но дыхание ровное. Глаза закрыты.
Акушерка подошла к нему. В руках – тугой сверток. Крошечное личико, сморщенное, недовольное. Пучок темных волос.
«Ваша дочь.»
Он взял сверток. Автоматически. Вес – ничто. Смысл – все.
Ребенок кряхтел. Он поднес ее к Чонсе.
Ее глаза открылись. Медленно. Устало. Без понимания. Потом – фокус. На нем. На свертке.
«Малышка...» – выдохнула она. Голос – треск сухого листа.
«Наша, – он присел рядом, поднося ребенка к ее щеке. – Сильная. Как ты.»
Она коснулась губами сморщенного лба дочки. Слеза скатилась по виску и исчезла в подушке.
Потом посмотрела на него. В глазах – не радость. Не боль. Пустота выжженной земли после битвы.
«Ты... жива,» – прошептал он. Не «молодец». Не «спасибо». Констатация единственно важного факта.
Она слабо кивнула, ее пальцы едва шевельнулись, коснувшись его руки, все еще сжимавшей ее.
«Я... знаю.»
Они замолчали. Над плачем новой жизни, над запахом крови и антисептика, над руинами их войны – повисло хрупкое перемирие. Они выжили. Трое. Ценой, которую еще предстояло осознать.