Глава 23
Ванная комната была наполнена теплым паром и сладковатым запахом детской пенки «Медвежонок». Чонгук сидел на маленьком табурете у ванны, рукава его темной рубашки закатаны до локтей, открывая предплечья с напряженными жилами. Вода была идеальной температуры – теплая, но не горячая, как предписывал врач. Для нее. Для ляли.
Чонса сидела в воде по грудь, ее темные волосы, ставшие еще длиннее и гуще за эти странные месяцы, были собраны в небрежный пучок на макушке, но пряди выбивались, прилипая к шее и щекам. Она сосредоточенно переливала воду из ярко-желтой лейки в красную уточку, бормоча что-то про «дождик для ути-мамы». Ее лицо, все еще слишком худое, но с мягкими тенями усталости под глазами, было спокойным. Детски-погруженным.
«Солнышко, наклони голову,» – его голос был тише обычного, лишенный привычной резкости. Он не приказывал. Просил. Как просят о доверии.
Она послушно наклонила голову вперед, не выпуская уточку. Чонгук взял ковшик, осторожно, чтобы вода не попала в глаза и уши, начал поливать ей затылок. Струйки воды стекали по хрупким позвонкам, скрываясь под пеной. Его пальцы, сильные и умелые, которые могли сломать кость или подписать смертный приговор, работали с невероятной нежностью. Он нанес шампунь – гипоаллергенный, без слез, с запахом ромашки. И начал массировать кожу головы легкими круговыми движениями.
«Щикотит, дядя?» – захихикала она, ерзая в воде.
«Терпи,» – ответил он, и в этом слове теперь был другой оттенок. Не приказ, а просьба. Как тогда утром. Он вспомнил ее слова: «Ты будешь терпеть мои поцелуи». Теперь терпел он. Терпел эту хрупкость, эту зависимость, эту невыносимую нежность, которая росла в нем с каждым днем.
Он смыл пену, тщательно, ковшик за ковшиком. Потом нанес кондиционер, тщательно распределяя его по длинным прядям, распутывая пальцами мелкие колтуны, которые образовывались от ее неаккуратного сна. Она гудела под нос, играя теперь уже с резиновым бегемотом.
Вытирал он ее как драгоценную фарфоровую куклу. Большое, пушистое полотенце с капюшоном, розовое – она выбрала его сама в магазине, тыча пальцем и крича «Мое! Цветочек!». Он завернул ее, впитывая влагу, осторожно промокая кожу, особенно вокруг живота, где уже был виден небольшой, твердый бугорок – их ляля. Он избегал лишних взглядов, сосредоточившись на задаче. Сухость. Тепло. Безопасность.
Потом он посадил ее на табурет перед большим зеркалом. Она сидела, закутанная в полотенце, болтая босыми ножками, рассматривая свое отражение с детским любопытством. Чонгук встал сзади, взял широкую деревянную расческу с редкими зубьями – такую, чтобы не дергать. Он начал с кончиков, осторожно распутывая влажные пряди, медленно продвигаясь вверх. Каждое движение было выверенным, терпеливым. Он чувствовал под пальцами шелковистость ее волос, слышал ее тихое сопение.
«Красивая?» – спросила она вдруг, поймав его взгляд в зеркале. Не кокетничая. Искренне, как ребенок спрашивает про свой рисунок.
Он замер, расческа в руке. В зеркале отражались они оба: он – высокий, все еще несущий на себе печать власти и ледяной сдержанности, но с непривычной мягкостью в глазах; она – маленькая, закутанная, с огромными разноцветными глазами и влажными темными прядями, падающими на розовое полотенце. И этот бугорок под тканью.
«Да, солнышко, – его голос был тихим, чуть хрипловатым. – Самая красивая.»
Она улыбнулась ему в отражении – широко, беззаботно. «И ляля красивая?» – потрогала живот.
«И ляля, – подтвердил он, продолжая расчесывать, уже доходя до макушки. Его пальцы слегка касались ее кожи головы, массажируя. Он видел, как ее веки начинают тяжелеть. – Самая красивая ляля на свете.»
Он расчесал все волосы до идеальной гладкости, без единого узелка. Потом разделил их на две части и начал заплетать нетугие косички, как научился по видео в интернете. Не очень ровно, но старательно. Она сидела смирно, ее голова слегка клонилась вперед, наступала усталость после купания.
«Готово,» – сказал он, закрепляя кончики мягкими резинками без металлических деталей. Она потрогала косички, довольно улыбнулась.
«Спасибо, дядя,» – прошептала она, зевая. Ее глаза слипались.
Он поднял ее на руки – легкую, как пушинку, но несущую в себе целый мир. Мир, который он чуть не разрушил, и который теперь оберегал с фанатичной, педантичной нежностью. Купание, сушка, расчесывание... Это были не просто процедуры. Это были ритуалы искупления. Миниатюрные доказательства его обета: терпеть. Заботиться. Быть здесь. Пока она не вернется. Или навсегда. Он нес ее в спальню, чувствуя, как ее дыхание выравнивается, а ее рука доверчиво лежит на его шее. И в этой тишине, нарушаемой только их шагами, он чувствовал странное, горькое счастье. Они были здесь. Она. Ляля. И он. Терпящий. Заботящийся. Любящий – по-своему, молча, расческой и теплым полотенцем.
——————
Мне стыдно) Я написала все главы, буду потихоньку выкладывать сегодня. Пишите отзывы, мне очень интересно почитать