Глава 22
Тишину особняка разорвал душераздирающий грохот, а следом – тонкий, детский всхлип. Чонгук вылетел из кабинета, сердце колотясь где-то в горле, ледяной ужас сжимая легкие. Он увидел ее у подножия мраморной лестницы. Неловко скомканную, как брошенную куклу, в луже солнечного света, падающего из высокого окна. Темные волосы растрепались, закрывая лицо. И тишина. Такая страшная тишина после грохота падения.
"Чонса!" – его крик, непривычно громкий, сорванный, эхом отозвался в холле. Он слетел вниз, не замечая ступеней, рухнул на колени рядом с ней. Его руки, всегда такие точные, дрожали, когда он осторожно откинул волосы с ее лица.
Она лежала с открытыми глазами. Но это были не ее глаза. Не те карие,что горели гневом, болью или нежностью всего несколько часов назад. Они были огромными, пустыми, как у испуганного ребенка. Увидев его, она сморщила носик и... засмеялась. Тоненько, звонко, бессмысленно.
"Бо-бо?" – ее голосок был высоким, чужим. Она потянулась ручкой к его лицу, тыча пальчиком в щеку. "Большой... дядя? Бо-бо?"
Ледяная игла вонзилась Чонгуку в сердце. Он подхватил ее на руки, чувствуя, как ее тело безвольно обвисает. "Чонса? Солнышко? Смотри на меня!" – он тряс ее, пытаясь поймать хоть проблеск осознанности в этих пустых глазах. Но она лишь смеялась, пытаясь поймать прядь его волос.
Сирены "скорой" врезались в тишину особняка. Белый гул, металлический блеск носилок, резкие вопросы врачей. Чонгук отвечал автоматически, его голос звучал как из колодца: "Упала... с лестницы... Не та ступенька, наверное... Неловко..." Он видел, как они фиксируют ее шею, как она смотрит на все с детским любопытством, лепеча что-то невнятное про "бобо" и "лялю". Его мир сузился до ее бледного лица и этого леденящего душу смеха.
Больница. Стерильный запах, бесконечные коридоры. Чонгук сидел на жестком пластиковом стуле в приемном покое, его кулаки были сжаты до хруста в костяшках. Время растянулось в мучительную бесконечность. Его "ягненок" там, за дверями, одна, напуганная, потерянная... в своем же разуме.
Наконец, вышел врач. Пожилой мужчина с усталыми, но острыми глазами. Он снял очки, протирая перемычку носа.
"Господин Чон..."
"Как она?" – голос Чонгука был хриплым, как наждак.
"Физически... Сотрясение. Ушиб спины. Синяки. Серьезно, но не критично. Повезло." Врач сделал паузу, его взгляд стал тяжелее. "Но психическое состояние... Это сложнее. Регрессия. Глубокая. Ее сознание... отступило. В состояние сильной психологической травмы, возможно, раннего детства. Как защитный механизм. Она не узнает вас. Не понимает, где находится. Речь... упрощена до уровня малыша."
Чонгук закрыл глаза. Слова "регрессия", "травма", "малыш" бились в висках, как молотки. Он виноват. Во всем виноват. Его ложь, его холодность, его мир... они сломали ее так, что даже падение стало лишь последней каплей.
"Есть... кое-что еще," – врач продолжил, и в его голосе прозвучала осторожность. "Анализы крови... Мы обнаружили ХГЧ. Ваша жена беременна. Примерно... шесть-семь недель."
Воздух вырвался из легких Чонгука. Он не вдохнул. Просто стоял, опираясь о стену, мир плыл перед глазами. Беременна. Она носила в себе их ребенка. Того ребенка, что мог быть зачат в том безумном душе, в ночи после кухни, в одно из тех редких мгновений, когда лед между ними таял. А он... он довел ее до того, что она упала с лестницы. Потеряла разум. И их нерожденный ребенок...
"Состояние плода... – врач говорил осторожно, видя его реакцию, – ...пока стабильно. Шок материнского организма... это риск. Но шанс есть. Сейчас главное – ее состояние. Ей нужен абсолютный покой. Минимум стресса. Знакомые лица, рутина... но в ее нынешнем состоянии..."
Чонгук кивнул, не в силах говорить. Знакомые лица? Она не узнавала его. Рутина? Она вела себя как двухлетний ребенок.
Его пустили к ней в палату позже. Она сидела на кровати, одетая в больничную пижамку, слишком большую для нее. На коленях – старая плюшевая собака, которую догадливая медсестра дала ей вместо Коржика. Она качала "собачку", напевая что-то бессвязное. Увидев его, она не испугалась. Широко улыбнулась.
"До-дошка!" – радостно протянула она, указывая на игрушку. Потом ее взгляд упала на его руки. "Где... ляля?" – она потрогала свой живот с наивным любопытством. "Тут ляля? Моя?"
Чонгук подошел, медленно, как к дикому зверьку. Он сел на край кровати. Его сердце разрывалось на части. Его жена. Его ягненок. Мать его ребенка. И... ребенок сама.
"Твоя, – прошептал он хрипло. – Наша ляля."
Она обрадовалась, как дитя, которому подарили конфету. Засмеялась, прижала плюшевую собаку к животу. "Моя ляля! И До-дошка!" Потом она потянулась к нему, ее маленькая рука коснулась его щеки. "Большой... плачет? Бо-бо?"
Он поймал ее руку, прижал к губам. Слезы, которых он не знал с детства, жгли глаза. "Нет, солнышко, – солгал он, его голос дрожал. – Не бо-бо. Просто... я здесь. С тобой. И с лялей."
В дверях показался Кан Гурен, его лицо было серым от ужаса и гнева. "Чонгук... что ты наделал..." – он начал, но замолк, увидев дочь. Увидев ее детский восторг и пустоту в глазах. Его могучие плечи сгорбились.
Чонса заметила отца. Ее лицо осветилось еще ярче. "Па-па!" – она завозилась, пытаясь слезть с кровати, протягивая руки. "Па-па, смотри! Ляля! Моя!"
Чонгук не отпускал ее руку. Он сидел рядом с ней, с ее детским лепетом и их ребенком внутри, с разбитым миром и ледяным ужасом в душе. Его ягненок потерялся во тьме. И он, волк, загнавший ее туда, теперь должен был стать ее проводником обратно. Или научиться дышать в этой тьме вместе с ней. Ради нее. Ради ляли. Ради призрака той любви, что только начала пробиваться сквозь лед. Он прижал ее руку к своему лбу, чувствуя хрупкость ее костей, и поклялся себе в тишине: что бы ни случилось, он не отпустит. Никогда.