Глава 20
Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, золотил пылинки в воздухе. Чонгук проснулся от непривычного ощущения – тепла и легкого веса на бедрах. Он открыл глаза, и мир на мгновение споткнулся.Чонса сидела на нем верхом, коленями упершись в матрас по бокам от его таза. Ее темные волосы, еще растрепанные сном, падали каскадом на тонкую ночную рубашку. Но ее глаза не были сонными. Они горели. Не слезами вчерашней боли, а странным, решительным огоньком.
Он не успел ничего сказать. Ее губы опустились на его лоб. Легко, быстро. Потом – на веко, прикрывшее глаз. Потом – на скулу, где все еще виднелся бледный след от удара ее отца. Она целовала его лицо, как осыпала поцелуями Коржика – щедро, хаотично, покрывая каждый сантиметр кожи. В уголок губ. В основание челюсти. В ямочку на подбородке, о которой он и не подозревал.
«Доброе утро,» – ее голос прозвучал приглушенно, губы скользнули к его уху, оставив горячее, влажное пятно. – «Ты должен терпеть.»
Ее слова были теплыми, почти игривыми, но в них висела стальная нить вчерашнего разговора. Нить его вины.
«Терпеть?» – его голос был хриплым от сна и неожиданности. Он не пытался сбросить ее. Его руки лежали вдоль тела, сжатые в кулаки, но не от гнева. От напряжения, от попытки осмыслить этот странный, невыносимо нежный штурм.
«Ммм, – она прижалась губами к его горлу, чуть ниже кадыка, заставив его сглотнуть. – Да. Терпеть меня. Вот так. Каждое утро. И вечер. И когда вздумается.» Она приподнялась, глядя ему прямо в глаза. Утреннее солнце ловило золотые искорки в карем глазу и глубину изумруда в зеленом. «Это твое наказание. За разбитое сердце. За Джихе. За ложь. За то, что заставил меня плакать в папину рубашку.»
Она снова наклонилась, поймала его нижнюю губу между своими, укусила слегка, заставив вздрогнуть. Не больно. С вызовом.
«Ты будешь терпеть мои поцелуи, Чон Чонгук, – она шептала, ее дыхание смешивалось с его. – Даже когда ты занят. Даже когда злишься. Даже когда тебе кажется, что это "неэффективно" и "нарушает график".» Каждое слово она подкрепляла новым поцелуем – в уголок рта, на кончик носа, на бровь. – «Ты будешь терпеть, что я сажусь на тебя вот так. Без спроса. Потому что ты заслужил эту пытку.»
Она откинулась назад, все еще сидя на нем, ее руки уперлись в его грудь. Ее взгляд был серьезным, почти суровым, но в уголках губ играла тень улыбки. Улыбки, которую он не видел целую вечность.
«И знаешь что?» – она наклонилась снова, ее губы почти коснулись его уха. Шепот был горячим, как раскаленный уголь. – «Тебе это нравится. Притворяйся, что нет. Но я чувствую.» Она слегка повертелась бедрами на его паху, и он невольно втянул воздух, почувствовав мгновенную, предательскую реакцию своего тела. «Вот видишь?»
Чонгук закрыл глаза. Его мир, строго упорядоченный, рушился под натиском этой хрупкой фурии на его бедрах. Он не мог отрицать. Не мог выстроить защиту. Нежность ее поцелуев была острее ножа, а ее слова – приговором, который он готов был принять. Да, он заслужил. Заслужил каждую секунду этой пытки. Заслужил ее боль, ее гнев и... эту странную, унизительную, восхитительную милость.
Он открыл глаза. Его руки, наконец, сдвинулись с места. Не чтобы сбросить ее. Чтобы обхватить ее хрупкие бедра сквозь тонкую ткань рубашки. Его взгляд встретил ее взгляд – не сдаваясь, но и не сопротивляясь.
«Терплю,» – выдохнул он. Два слова. Признание капитуляции. Признание... начала искупления.
Чонса рассмеялась. Звонко, по-детски. Звук, которого он не слышал так давно, что он показался ему чудом. Она снова обрушилась на него дождем поцелуев – в щеки, в лоб, в веки.
«Мой ягненок, – прошептала она между поцелуями, и в этом старом прозвище вдруг не было ни капли презрения, только странная, горько-сладкая нежность. – Мой непослушный, жестокий, разбивший мне сердце ягненок. Теперь ты мой. И будешь терпеть.»
Он закрыл глаза, позволяя ей засыпать себя поцелуями, чувствуя, как ее слезы – уже не от горя, а от чего-то невыразимо светлого – смешиваются на его коже с ее губами. Он терпел. И в этой пытке нежности впервые за долгие месяцы чувствовал, как что-то ледяное и мертвое внутри него начинает потихоньку... оттаивать.