Глава 19
Тишина после ее вопроса повисла тяжелее свинца. Чонгук не отвечал сразу. Он отодвинулся от нее, прошелся к окну, его спина была напряжена, как тетива лука. Вид на идеальный сад казался насмешкой.Чонса сидела на диване, не сводя с него глаз, полных требовательной, мучительной решимости. Коржик, почуяв напряжение, заскулил и прижался к ее ногам.
«Хорошо,» – наконец произнес он, не оборачиваясь. Голос был лишен интонаций, как будто он диктовал протокол. – «Ты хочешь знать? Узнаешь. Всё.»
Он повернулся к ней. Его лицо было маской, но в голубых глазах бушевала внутренняя война – между привычной сдержанностью и этой новой, разрушительной потребностью в искренности, которую она вырвала у него.
«Мин Джихе. Двадцать шесть лет. Дочь сэра Мин Ёнсу. Банкир. Старая, влиятельная семья с корнями в Сеуле и Пусане. Внешность...» – он сделал микроскопическую паузу, – «соответствует стандартам высшего света. Высокая. Светлые волосы. Карие глаза. Безупречные манеры. Бегло говорит на четырех языках. Играет в теннис и разбирается в винах.»
Чон Чонса сидела неподвижно, впитывая каждое слово, как яд. Ее пальцы вцепились в ткань дивана.
«Мы познакомились три года назад на инвестиционном саммите в Цюрихе. Ее отец и мой... видели выгоду в сближении. Личное и деловое. Наш «роман» – он произнес слово с ледяной иронией, – был тщательно срежиссированной частью сделки по слиянию транспортных активов семьи Чон и банковских сетей Мин в Европе. Публичные появления, ужины, светские рауты... все было расписано в приложении к контракту. Как и физическая близость.»
Чонса вздрогнула, как от удара. Чонгук видел это, но продолжил, неумолимо:
«В постели она была... эффективна. Знала, чего хочет. Знала, что нужно мне. Без лишних эмоций. Без слез. Без... душевных срывов.» Его взгляд на мгновение задержался на Чонсе. «Это был обмен услугами. Ее тело – за мое влияние на ключевые решения в пользу ее семьи. Моя публичная благосклонность – за ее безупречный фасад и доступ к ее связям. Никаких чувств. Никаких «ягнят». Только взаимовыгодное партнерство.»
Он подошел к бару, налил себе стакан воды, но не пил. Просто держал в руке, как якорь.
«Семья знала. Разумеется. Мои родители, сестра... они видели в Джихе идеальную невестку. Сильную. Расчетливую. Непотопляемую. Ту, которая укрепит клан Чон, а не станет... обузой.» Он посмотрел прямо на Чонсу. «Они радовались ей не потому, что любили. Потому что она была удачным вложением. Их улыбки на фотографиях – это улыбки акционеров, видящих рост дивидендов.»
«А почему меня?..» – голос Чонсы был едва слышен.
«Потому что ты была неожиданностью, Чонса, – ответил он резко. – Не запланированной переменной. Сделка с твоим отцом была внезапной, вынужденной – война за южные доки требовала немедленного союза с Канами. Ты... ты не вписывалась в их картину. Ты была слишком... живой.» Он произнес это слово как диагноз. «Твои слезы, твой страх грозы, твои мечты о море... они видели в этом слабость. Угрозу репутации. Они презирали тебя не за то, что ты не Джихе. За то, что ты была собой. Искренней. Уязвимой. Неспособной играть по их бессердечным правилам.»
Он поставил стакан с такой силой, что вода расплескалась.
«Я не знакомил тебя не для того, чтобы унизить. Чтобы защитить. От их яда. От их оценок. Я думал...» – он резко оборвал, сжав кулаки. – «Я думал, что смогу оградить тебя от этого цирка уродов. Что моего имени хватит. Что тебе не нужно их одобрение. Я ошибался. Жестоко.»
Чонса сидела, не двигаясь. Слезы текли по ее лицу беззвучно, оставляя мокрые дорожки на бледной коже.
«А почему... почему ты не порвал с ней, когда женился на мне?» – прошептала она.
«Потому что контракт с Мин ещё действовал, – ответил он безжалостно. – Расторжение влечет колоссальные штрафы, потерю контроля над ключевыми активами. Я... отложил неизбежное. Уменьшил частоту контактов до минимума, но... фотография в Лондоне была последней точкой. Моя ошибка. Я недооценил папарацци. И... тебя.» Он подошел к ней, встал на колени перед диваном, чтобы быть с ней на уровне. Его глаза искали ее взгляд. «Это закончено, Чонса. Окончательно. Контракт расторгнут. Ценой, которую я заплатил... она того стоила. Чтобы избавиться от неё. От их ожиданий. От лжи.»
Он не пытался прикоснуться к ней. Он просто сидел на коленях, разбитый, выставивший напоказ всю грязь своего мира, весь свой циничный расчет, всю свою чудовищную ошибку.
«Теперь ты знаешь всё. Всю подноготную. Всю... мерзость.» Его голос сорвался. «Я не прошу прощения. Я не имею права. Но ты спросила. И я сказал правду.»
Чонса смотрела на него. На этого могущественного, жестокого человека, стоящего на коленях в своем безупречном кабинете. На его глаза, в которых не было больше ни льда, ни расчетов – только усталая, безмерная боль и ожидание ее приговора. Она видела не просто правду о Мин Джихе. Она видела правду о нем. О системе, которая его создала. О ловушке, в которой они оба оказались.
Она медленно подняла руку. Чонгук замер, ожидая пощечины, отталкивания. Но ее пальцы, холодные и дрожащие, лишь коснулись его щеки, там, где все еще виднелся тонкий шрам от удара ее отца. Она не сказала ни слова. Просто смотрела на него, плача тихими, бесконечными слезами, в которых смешалась боль, разочарование, и, возможно, крупица того самого понимания, которого он так отчаянно искал. Понимания того, что их раны были нанесены одним и тем же ножом. И лечить их, если это вообще возможно, придется вместе. Или не лечить никогда.