Глава 18
Тишина в кабинете была густой, как смола. Чонса сидела напротив его массивного стола, не в кресле, а на краю низкого кожаного дивана, поджав под себя ноги. Она казалась еще меньше, еще хрупче в этом пространстве, пропитанном властью и холодом. Коржик дремал у ее ног, свернувшись рыжим калачиком. Прошло две недели с тех пор, как он привез ее обратно по лезвию договора. Две недели молчания, взглядов в пустоту, едва тронутой еды. Но сегодня... сегодня она смотрела на него. Прямо. Ее разноцветные глаза (зеленый, все еще тусклый, и карий, полный боли) были сухими, но в них горел странный, ледяной огонь.
«Мин Джихе,» – ее голос прозвучал тихо, но четко, нарушая гнетущую тишину. Она произнесла имя не как вопрос, а как приговор. Чонгук, просматривавший отчет на экране, замер. Он не поднял головы сразу, но пальцы на клавиатуре окаменели.
«Она красивая?» – Чонса спросила ровно. – «Более красивая, чем я?»
Чонгук медленно отодвинул клавиатуру. Его карие глаза встретились с ее взглядом. В них не было привычной аналитической холодности. Была усталость. И что-то еще – готовность к удару.
«Она эффектна, – ответил он нейтрально. – Соответствует ожиданиям определенных кругов. Красота... понятие субъективное.»
«А в постели?» – Чонса не отводила взгляда. Ее щеки горели румянцем стыда, но голос не дрогнул. – «Она знает, как тебе угодить? Лучше меня? Она...» – она сглотнула ком в горле, – «кричала, когда ты ее трахал? Как я?»
Чонгук сжал челюсти. Воспоминание о том душе, о ее стонах, о своей потере контроля, ударило с новой силой. «Чонса, это не...»
«ОТВЕЧАЙ!» – ее крик эхом отозвался от стен, заставив Коржика поднять голову и заскулить. – «Она была твоей любовницей три года! ТРИ! Ты ее любил? Любишь?»
«Нет,» – его ответ прозвучал резко, как хлопок. – «Никогда. Это был... контракт иного рода. Удобство. Имидж.»
«Имидж,» – Чонса горько усмехнулась. – «А я? Я – позор? Поэтому ты не знакомил меня с твоей семьей?» Ее голос начал дрожать. «А ее – знакомил? Да? Я видела фотографии, Чонгук! Твоя мать... она улыбается ей! Обнимает! А на меня... она смотрела как на грязь на своем идеальном пороге! Твоя сестра писала под той фоткой с поцелуем: "Наша Джи!" А я? Кто я для них? Никто! Ты даже имени моего не удосужился им сказать, да?»
Она встала, подошла к столу, оперлась ладонями о холодный дуб. Ее худые плечи напряглись.
«Она... ей двадцать шесть, да? – Илли говорила, задыхаясь. – Она... женщина. Настоящая. Со вкусом, с уверенностью, с... с прошлым, которое не стыдно показать. А я...» – ее голос сорвался в шепот, полный самоуничтожения, – «...я ребенок. Глупая, наивная девчонка, которую выдали замуж по сделке. Которую прячут. Которую называют "ягненком". Ты и ее так называл? "Моя ярочка"? "Моя львица"?»
Слезы, наконец, хлынули. Не тихие, а бурные, захлебывающиеся. Она не пыталась их сдержать.
«Я видела, как они смотрят на меня твои родные... с презрением. За что? За то, что я не она? За то, что я не умею улыбаться в камеру как кукла? За то, что плачу от боли? От одиночества? За то, что... что я люблю тебя, как дура?» – она рыдала, трясясь всем телом. – «Они рады ей! А меня... меня презирают. И ты... ты позволил этому случиться. Ты сам презираешь меня. За то, что я не взрослая. Не такая, как она!»
Чонгук встал. Он обошел стол, подошел к ней. Его лицо было напряжено, в глазах бушевала буря – не гнева, а чего-то невыразимо сложного: вины, ярости на себя, на свой мир, на ее невыносимую правду.
«Чонса, – его голос был хриплым. – Моя семья... они не видят людей. Они видят активы, связи, выгоду. Джихе... была выгодным активом. У нее имя, положение, безупречный... фасад. Их радость – это радость от удачной сделки. Не более.» Он попытался коснуться ее руки, но она отшатнулась, как от ожога.
«А я? – всхлипнула она. – Я – убыточная статья? Позорная инвестиция? Поэтому меня прятали?»
«Нет!» – слово вырвалось резко, громко. Он схватил ее за плечи, не давая отстраниться, заставив поднять заплаканное лицо. – «Я прятал тебя не от них! Я прятал... от всего этого!» – он резко махнул рукой, указывая на стены, на город за окном, на весь свой жестокий мир. – «От их цинизма, от их расчетов, от их... грязи! Ты была... чистой. Хрупкой. Я хотел...» – он запнулся, ища слова, которых у него никогда не было, – «...я хотел сохранить это. Ошибался. Глупо. Жестоко ошибался.»
Ее глаза, полные слез, смотрели на него с немым вопросом, с болью, в которой мелькала искра надежды – слабая, почти угасшая.
«Я не презираю тебя, Чонса, – он выдохнул, его пальцы слегка разжали хватку на ее плечах, стали почти нежными. – Я презираю... систему, которая сделала тебя пешкой. Себя – за то, что играл по ее правилам с тобой. Ты не ребенок. Ты... ты буря. Которая ворвалась в мой вымерзший мир и...» – он замолчал, не в силах сказать "согрела", "оживила". – «Они презирают то, чего не понимают. То, что не вписывается в их формулы. Тебя не вписать в формулы.»
Она смотрела на него, слезы текли по ее щекам, но истерика утихла, сменившись изможденной опустошенностью и... жаждой поверить.
«А "ягненок"? – прошептала она. – Она... она тоже была твоим "ягненком"?»
Чонгук покачал головой. Его большой палец осторожно стер слезу с ее щеки, чуть ниже левого глаза.
«Нет, Чонса.Только ты. – Его голос был тихим, почти срывающимся. – Потому что только ягненок... может ранить волка так глубоко. Потому что только ягненка... волк не может отпустить. Даже когда знает, что должен.» Он не сказал "люблю". Он не умел. Но в его глазах, в его прикосновении, в этой мучительной исповеди было больше правды, чем во всех клятвах мира. Чонса закрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони, и тихие рыдания снова сотрясли ее худенькое тело. Но теперь она плакала не одна. Он стоял рядом, его пальцы в ее волосах, его мир, построенный на расчете, трещал по швам, и единственной его опорой была эта плачущая девчонка, его ягненок, его непоправимая, мучительная и единственная правда.
———————
Пишите отзывы плиз, мало кто читает поэтому редко выкладываю:(