Глава 17
Прошло три дня. Три дня ледяного ада молчания, где каждый тиканье часов билось о виски Чонгука. Он не спал. Не ел нормально. Его педантичный ум, разбитый вдребезги ее болью, пытался собрать осколки в единственно возможный алгоритм. Алгоритм возвращения. Рациональность требовала оставить ее у отца. Но что-то иное, темное и незнакомое, гнало его обратно к особняку Канов. Не с извинениями. С холодной, неоспоримой правдой договора.
Машина снова остановилась у знакомых ступеней. На этот раз Чонгук вышел сразу. Его лицо было бледнее обычного, под глазами – синеватые тени, разбитая губа поджила, но оставила тонкий шрам. В глазах – не ярость, не раскаяние, а стальная решимость. Он нес в руке не цветы, а тонкую папку из черной кожи.
Кан Гурен вышел на крыльцо один. Его лицо было высечено из гранита. Данби и Чонса остались внутри.
«Я предупреждал, Чон, – голос Гурена был тихим, но смертельно опасным. – Убирайся. Пока цел.»
Чонгук не отступил ни на шаг. Он открыл папку, извлек несколько листов с мелким, убористым шрифтом. Документ был толстым, пропитанным легальным ядом и невысказанными угрозами.
«Гурен , – Чонгук произнес его имя без привычного «босс», на равных. Его голос был ровным, металлическим. – Пункт 4.7. «Пожизненная ответственность Стороны А (Чон) за безопасность и физическую неприкосновенность Стороны Б (Кан Чонса) после заключения брака, независимо от обстоятельств расторжения союза»».
Он протянул лист, указывая длинным, безупречно чистым пальцем на злосчастный пункт. Кан Гурен даже не взглянул. Он знал этот договор наизусть. Значил каждую кровавую букву.
«Ты смеешь...» – начал он, но Чонгук перебил, его голос зазвенел, как обнаженная сталь:
«Пункт 8.3. «Любое действие или бездействие Стороны В (Кан), ведущее к потенциальному риску для Стороны Б, рассматривается как нарушение контракта со всеми вытекающими санкциями, включая...» – он не стал цитировать кровавые подробности, – «...исключение из Совета и конфискацию северных маршрутов.»
Гурен побледнел. Северные маршруты – его воздух. Его сила. Исключение из Совета – смертный приговор в их мире.
«Ты угрожаешь мне, щенок?» – прошипел он, но в его глазах промелькнул не страх, а яростное бессилие. Договор был его же детищем. Его броней. И теперь она обратилась против него.
«Я констатирую факты, – Чонгук закрыл папку. – Ты оставляешь ее здесь. Значит, берешь на себя ответственность за ее безопасность. Ты уверен, Гурен, что твои стены выдержат, если мои враги узнают, что Чон Чонса более не находится под моей защитой? Что она больше не моя жена? Что она... уязвима?»
Слово «уязвима» повисло в воздухе, страшнее любой угрозы. Гурен сглотнул. Он представлял это слишком хорошо.Чонса, как приманка. Как слабое звено. Его слабое звено.
«А если я скажу «нет»? Если я возьму на себя риск?» – выдохнул он, но голос уже потерял прежнюю твердость.
«Тогда, – Чонгук сделал шаг вперед, его голубые глаза впились в глаза босса, – ты подписываешь ей смертный приговор. И мне...» – он запнулся, впервые за весь разговор в его голосе дрогнула незнакомая нота, – «...мне придется устранять последствия. Обоих вариантов. Это неэффективно. И дорого.»
Он не говорил о деньгах. Он говорил о крови. О своей, о чужой, о ее.
В этот момент дверь распахнулась. Чонса стояла на пороге, закутанная в плед, лицо – маска страдания и шока. Она слышала. Слышала, как ее судьбу торгуют, как ее жизнь сводят к пунктам договора.
«Папа... нет...» – прошептала она, ее глаза, огромные в исхудавшем лице, метались между отцом и Чонгуком.
Кан Гурен закрыл глаза. Лицо его исказила гримаса муки. Он любил дочь. Любил больше власти, больше денег. Но мир, в котором они жили, не прощал слабости. Договор... этот проклятый договор... был единственной гарантией ее выживания вне стен его особняка. А его стены... Чонгук был прав. Они не были неприступны.
«Чонгук... – голос Гурена был хриплым, – ты... поклянешься? Клятвой крови. Что будешь защищать ее. Всегда. Что твоя... связь в Лондоне...»
«Прекращена, – Чонгук отрезал резко, даже не глядя на Илли. – Окончательно. Мин Джихе более не существует в моей реальности. Это факт.»
Он не клялся в любви. Не просил прощения. Он давал гарантию. Самую надежную в их мире – гарантию устранения угрозы и соблюдения договора.
Гурен смотрел на дочь. На ее слезы, на ее худобу, на немой ужас в глазах. Потом на Чонгукк. На его стальную осанку, на папку в руке – символ их проклятого союза. Он медленно, как будто каждое движение причиняло боль, опустил плечи.
«Забирай, – прошептал он. – Но помни, Чон. Если с ней что-то случится... Если хоть одна слезинка... Договор не спасет тебя от меня.»
Чонгук кивнул. Один раз. Коротко. Он не боялся угроз. Он боялся только того, что уже случилось – пустоты в ее глазах. Он шагнул к Чонсе. Она отпрянула, но не к отцу, а назад, в холл. Ее взгляд был диким, полным предательства.
«Нет... Папа, пожалуйста!» – она бросилась к отцу, вцепилась в его рубашку, как в последнее прибежище.
Гурен обнял ее, его лицо было искажено болью. Он поцеловал ее в макушку, шепча что-то на ухо, что-то, от чего она зарыдала еще горше. Потом он... отпустил. Медленно, мучительно разжал ее пальцы.
«Иди, солнышко, – его голос сорвался. – Иди... к мужу.»
Эти слова прозвучали как приговор.Чонса замерла, глядя на отца, потом на Чонгука поджидавшего ее у машины с тем же бесстрастным видом. В ее глазах была не просто боль. Было крушение всех надежд. Даже отец... даже он отдавал ее обратно в руки этого человека. Ради договора. Ради "безопасности".
Она не сопротивлялась, когда Чонгук взял ее под локоть. Ее шаги были безжизненны, как у марионетки. Он усадил ее в машину, пристегнул ремень. Коржик прыгнул к ней на колени, тычась мокрым носом в ее сжатые кулаки. Она не гладила его. Просто сидела, уставившись в одну точку на приборной панели.
Чонгук сел за руль. Завел мотор. В зеркале заднего вида он видел, как Кан Гурен стоит на крыльце, один, его могучая фигура вдруг показалась сгорбленной и старой. Чонгук не стал смотреть на Чонсу.Он боялся той пустоты, которую сам создал. Он выиграл сражение договором. Но война... война за то, что было когда-то в ее глазах, только начиналась. И в этой войне пункты контракта были бесполезны. Он нажал на газ, увозя свою жену, свою собственность, свой величайший провал и свою единственную, необъяснимую надежду назад в золотую клетку. Обратно домой.