Глава 14
Тишина спальни была густой, почти осязаемой, нарушаемой только ровным дыханием Чонсы и тихим посапыванием Коржика в его корзинке у двери лежал на спине, как всегда – строго по центру огромной кровати, руки вдоль тела. Но что-то было не так. Его тело, обычно каменное во сне, было напряжено не привычной собранностью, а странной, навязчивой осознанностью. Он чувствовал тепло.
Чонса спала на боку, отвернувшись от него, но ее спина касалась его плеча. Тонкая ткань ее ночной рубашки передавала тепло кожи. Ее темные волосы, пахнущие ромашкой (он купил новый шампунь после того душа, "успокаивающий", по совету продавца), рассыпались по его подушке. Он вдыхал этот запах – не парфюм, не дорогие масла, а просто... ее.
Он не спал. Его педантичный ум, обычно отключавшийся по расписанию, лихорадочно анализировал хаос последних часов. Душевая. Вода. Ее тело под его руками, не как объект, а как... отклик. Ее стоны, не от боли, а от чего-то дикого, захлебывающегося. Ее пальцы, впившиеся в его спину, оставившие следы, которые он видел в зеркале. И его собственная потеря контроля. Неистовость, с которой он требовал, брал, менял позы, не насыщаясь. Как будто сломался какой-то внутренний предохранитель.
Неэффективно. Непродуктивно. Опасно. Логичные аргументы звучали в его голове, но тело их игнорировало. Его рука, лежавшая вдоль тела, вдруг предательски сдвинулась. Не по его воле. Как будто ее потянул магнит. Его пальцы коснулись теплой ткани на ее талии. Чонса вздохнула во сне, чуть подвинулась, но не прочь. Ее спина теперь плотнее прижалась к его боку.
Чонгук замер. Его глаза широко открылись в темноте, уставившись в потолок. Он ждал привычного раздражения, желания отодвинуться, восстановить дистанцию, порядок. Но его рука... его рука легла на ее талию. Плоско, тяжело. Не обнимая. Просто... легла. Как будто проверяя реальность этого тепла.
Он почувствовал под ладонью тонкую дугу ребер, мягкий подъем живота при вдохе, биение сердца – не частое, как в душе, а спокойное, убаюканное сном. Он почувствовал ее хрупкость. Не как слабость, а как... драгоценность. Хрупкость, которую он сам мог раздавить одним неверным движением, но почему-то не хотел. Его пальцы, обычно такие точные и жесткие, непроизвольно согнулись, слегка вдавившись в ткань, ощущая контур ее тела под ней.
Он никогда... никогда... не делал этого. Не лежал так просто, прикасаясь. Не вдыхал чужой сон. Не чувствовал этой странной тяжести в груди, не боли, не гнева, а чего-то огромного, теплого и пугающего. Как будто в его ледяной, выверенной вселенной появилась новая гравитация, и он невольно падал в ее центр. К ней.
Он провел пальцем по ее талии, едва касаясь. Чонса сонно пробормотала что-то невнятное и прижалась к его ладони сильнее. Ее рука накрыла его пальцы сверху во сне – не цепко, а доверчиво.
Чонгук закрыл глаза. Его дыхание, всегда ровное, споткнулось. Он не обнимал ее. Его рука просто лежала там, где ей, видимо, было положено лежать. Но в этой точке соприкосновения, в этой тихой капитуляции перед теплом ее сна, он понял то, что не мог выразить словами, что не вписывалось ни в один его список, ни в один расчет:
Он никогда раньше не чувствовал себя так. Не чувствовал... дома. Не в стенах особняка, а вот так. С этой хрупкой, шумной, нелепой девчонкой, прижавшейся к нему во сне. И этот немой ужас от осознания этого факта был сильнее любой ярости, сильнее любого страха. Потому что против этого не было рационального аргумента. Против этого не было защиты. Он просто лежал, чувствуя вес ее доверия на своих пальцах, и знал, что его безупречный мир никогда уже не будет прежним. И не хотел, чтобы он был.