Жена мафиози

Аэропорт. Холодный свет люминесцентных ламп, гул голосов, запах кофе и тоски. Чонса стояла, вцепившись в рукав дорогого пальто Чонгука, как в последний якорь. Ее разноцветные глаза – зеленый и карий – были огромны, залиты слезами, которые она отчаянно сжимала.

"Ты... ты вернешься скоро?" – голос ее дрожал, предательски срываясь. Коржик, сидящий у ее ног в переноске, скулил, чувствуя ее напряжение.

Чонгук смотрел на табло вылетов, его профиль был напряжен, мысли уже в Лондоне, в предстоящих переговорах, в сложной сети сделок и угроз. Ее слезы были досадным шумом, помехой в его графике. Он едва скользнул взглядом по ее мокрому лицу.

"Через неделю. Максимум десять дней," – ответил он ровно, отводя взгляд. Его телефон вибрировал – важное сообщение. "Будь умницей. Следи за Коржиком. Не нарушай режим." Он наклонился, его губы коснулись ее лба – сухо, быстро, ритуал прощания, а не проявление чувств. Никакой нежности. Никаких слов утешения. "Не плачь. Это неэффективно."

Он вырвал рукав из ее цепких пальцев, кивнул на прощание и растворился в толпе, направляясь к контролю безопасности, не оглянувшись ни разу. Чонса осталась стоять, чувствуя, как ледяная пустота заполняет ее насквозь, острее любой боли. Коржик ткнулся носом в ее лодыжку.

Дни потянулись как смола. Особняк снова стал золотой тюрьмой, тишина – оглушающей. Чонса механически ухаживала за Коржиком, ходила по комнатам, пыталась читать. Но сердце было там, за океаном, с ним. Она писала ему короткие сообщения: "Доброе утро", "Коржик скучает", "Погода здесь ужасная". Ответы приходили скудные, деловые: "Утро", "Хорошо", "Контролируй прогулки".

Потом это случилось. Вечером, листая ленту новостей на планшете (он был подарен Чонгуком "для связи"), она замерла. Фотография. Яркая, сочная. Ресторан в Лондоне. Чонгук. Его безупречный профиль, холодные глаза, смотрящие куда-то в сторону. И... Она. Женщина. Ослепительная, как алмаз. Длинноногая, в платье, которое стоило, наверное, больше, чем годовой доход ее отца. Каштановые волосы, уверенная улыбка. И главное – его губы, прижатые к ее щеке. Не формально. Нежно. С той самой нежностью, о которой Чонса умоляла его.

Заголовок: "Чон Чонгук и Мин Джихе: Романтика в Сити?" Текст: "Известный бизнесмен и светская львица, чьи отношения, по слухам, длятся уже более трех лет, наслаждаются вечером в..."

Чонса уронила планшет. Звук удара о паркет прозвучал как выстрел. Трещина побежала по экрану, прямо по его лицу. Три года. Три года? Но они женаты... Она – его жена! А эта... Джихе... Она знала. Знакомые имена мелькали в комментариях – друзья семьи Чон, их общие знакомые. Все знали. Отец Чонгука? Да, конечно. Его мать? Естественно. Его сестра? Обязательно. Весь их круг. Весь Лондон. Весь мир.

Кроме нее. Чон Чонсы. Его жены.

Ее мир рухнул. Не плавно, а с оглушительным грохотом. Золотая клетка вдруг превратилась в стеклянный гроб, а она – в дуру, в посмешище, в жалкую пешку, которой играли все, кому не лень. Он не знакомил ее со своей семьей не потому, что они "заняты" или "живут далеко". А потому что она не была настоящей. Не была достойной. Она была ширмой. "Ягненком на заклание" в самом буквальном, унизительном смысле.

Истерика накрыла волной, черной, удушающей. Она рвала на себе волосы, билась кулаками о стены, кричала так, что Коржик забился под диван, дрожа. Она металась по комнате, сбрасывала со столов дорогие безделушки, рвала фотографии (их было так мало!), которые случайно попались под руку. Слезы лились рекой, смешиваясь с диким, животным воем горя и предательства. Она была дурочкой. Наивной, слепой, жалкой дурочкой, поверившей в ледяную тень заботы.

Когда Чонгук вернулся через девять дней (он уложился в срок), он нашел не дом, а поле боя. Тишина была зловещей. Чонса сидела на полу в гостиной, спиной к двери, обхватив колени. Рядом с ней лежал Коржик, тыкавшийся носом в ее неподвижную руку. В комнате царил относительный порядок (горничные убрали осколки), но ощущение разрушения витало в воздухе. И в ней.

"Я дома," – произнес он, снимая перчатки. Его голос звучал как обычно – ровно, без эмоций. Он ждал, что она бросится к нему. Или хотя бы обернется.

Она не пошевелилась. Даже Коржик, обычно вилявший хвостом при его появлении, лишь настороженно поднял голову.

Чонгук нахмурился. Педантичный ум зафиксировал аномалию. " Чонса?" – он подошел ближе. – "Что случилось? Коржик болен?" Он попытался коснуться ее плеча.

Она вздрогнула, как от удара током, и резко отшатнулась, не глядя на него. Ее плечи напряглись до каменной твердости.

Раздражение кольнуло его. Непорядок. "Ты не отвечаешь на сообщения. Не брала трубку." Он сел напротив нее в кресло, его взгляд пытался поймать ее глаза, но она упорно смотрела в окно, в пустоту. "Объяснись."

Молчание. Густое, тяжелое. Коржик скулил.

Чонгук встал. Подошел к ней. Наклонился, попытался взять ее за подбородок, как делал раньше, чтобы заставить посмотреть на себя. Она вырвалась с силой, которой он от нее не ожидал, и отползла по полу, спиной ударившись о диван. Впервые ее глаза мелькнули в его сторону – зеленый и карий, но не испуганные, не влюбленные. Пустые. Стеклянные. Как у мертвой рыбы.

"Не трогай меня," – прошипела она, голос хриплый, чуждый.

Он отступил на шаг, ошеломленный. Что это? Новая истерика? Но почему? Он проверил отчеты горничных – Коржик здоров, прогулки по расписанию, дом в порядке. Никаких звонков от ее отца. Что могло случиться?

Он пытался разгадать ее дни напролет. Приносил еду (она оставалась нетронутой). Пытался заговорить о делах, о Лондоне (она молчала). Пытался обнять ее ночью (она замирала как статуя, а потом отползала на самый край кровати). Он даже купил ей новую книгу, которую она когда-то хотела (она пролежала на столе, нераспакованная). Его педантичность сталкивалась со стеной молчания, и это сводило его с ума. Неэффективно! Нелогично! Что он сделал не так?

Однажды вечером он стоял в полумраке у приоткрытой двери в гостиную. Чонса сидела на полу, обняв Коржика, прижавшись лицом к его пушистой голове. Она говорила. Тихим, срывающимся шепотом, полным такой боли, что Чонгук невольно сжал кулаки.

"...и все знали, Корж... Все. Его папа, его мама... та высокая тетя с жемчугом, которая смотрела на меня как на грязь... даже охранники, наверное..." Ее голос дрожал. "А я... я была дура. Дурочка, которая верила в его холодные поцелуи... в этот душ... в то, что он хоть что-то чувствует..." Она всхлипнула, зарываясь лицом в шерсть щенка. "Он прятал меня, Коржик. Как позор. Как что-то... ненужное. А ее... ее целовал нежно. На виду у всех. И все это видели... все смеялись..."

Коржик лизнул ей щеку, скуля.

"А я... я так ждала его... Так скучала... Говорила ему..." Ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. "Зачем он тебя подарил, а? Чтобы было кому плакать? Чтобы я не мешала ему с... с ней?"

Чонгук замер у двери. Его сердце, обычно закованное в лед, вдруг сжалось с такой мучительной силой, что он едва не вскрикнул. Не просто сжалось – его пронзила ледяная игла, и оно разорвалось на тысячи острых осколков. Он услышал не просто слова. Он услышал ее. Ее унижение. Ее осознание. Ее разбитое доверие. И главное – он услышал ту самую фотографию. Через ее боль. Он не думал... Он никогда не думал, что это ее может коснуться. Что она увидит. Что это имеет значение.

Он стоял, прижавшись лбом к косяку двери, его дыхание стало прерывистым. Впервые в жизни его безупречная логика дала сбой, столкнувшись с последствием, которое он не просчитал. С последствием под названием "боль Чонсы ". И этот сбой был самым страшным и необъяснимым из всех. Потому что в разрыве его сердца не было гнева. Была только всепоглощающая, леденящая пустота и осознание того, что он, Чон Чонгук, мастер расчетов и контроля, совершил непростительную, чудовищную ошибку. И теперь его "ягненок" смотрел на него не с любовью или страхом, а с пустотой, наполненной болью, которую он не знал, как исправить. И щенок, его же подарок, был единственным свидетелем этого краха.