Глава 13
Пар клубился плотной пеленой, застилая холодные мраморные стены ванной. Вода, горячая и шумная, обрушивалась на Чонсу, смывая остатки дневной скуки. Она стояла под струями, запрокинув голову, темные волосы, тяжелые от воды, прилипли к спине и плечам. Глаза были закрыты, пальцы скользили по коже – по хрупким ключицам, по изгибу талии, по бедру, где синяк от неловкого столкновения со столом на кухне уже желтел. Она не слышала, как дверь ванной, обычно плотно закрытая, бесшумно приоткрылась.
Чонгук остановился на пороге. Он не планировал этого. Шел мимо, услышал шум воды, и... остановился. Замер. Его взгляд, обычно такой аналитический, скользнул по силуэту за матовым стеклом душевой кабины – размытому, но узнаваемому. Хрупкие плечи, тонкая талия, изгиб спины, плавно переходящий в округлость бедер. Он видел это тело раньше – в порыве жестокости, в холодном свете после истерики, когда переодевал ее как манекен. Но никогда... никогда так. Окутанное паром, беззащитное, отданное воде и тишине. Живое.
Он не думал. Действовал на импульсе, редком и опасном для его контролируемого мира. Отодвинул стеклянную дверь. Шипение воды усилилось. Чонса открыла глаза, вздрогнув от потока холодного воздуха и... присутствия. Ее зрачки – расширились от шока и мгновенного стыда. Она инстинктивно прикрыла грудь руками.
«Чо...Чонгук?» – ее голос потонул в шуме воды.
Он не ответил. Его карие глаза, обычно ледяные, горели непривычным, смутившим его самого огнем. Он видел капли, стекающие по ее шее, к той самой родинке. Видел, как вода очерчивает каждый реберный изгиб, как стекает по плоскому животу. Видел испуг и что-то еще, глубоко запрятанное, в ее взгляде. Желание? Ожидание?
Он шагнул под струи воды, не снимая черной рубашки и брюк. Ткань мгновенно почернела, прилипла к его мощному торсу, обрисовала каждый мускул. Чонса отпрянула к стене, но места не было. Его руки, сильные и влажные, схватили ее не за плечи, а за талию. Не грубо. Твердо. Неотвратимо.
«Молчи,» – прошептал он хрипло, его губы нашли мокрую кожу у виска, потом сползли к шее. Его поцелуй не был формальной печатью, как тогда. Он был влажным, горячим, исследующим. Он впивался в ее кожу, как в источник чего-то давно забытого, запретного. Его руки скользили по ее спине, вниз, прижимая ее живот к своей мокрой рубашке. Он чувствовал каждую линию ее тела сквозь ткань, каждую дрожь.
Чонса вскрикнула, но звук был заглушен его губами, накрывшими ее. На этот раз не захват, а... поглощение. Глубокое, медленное, лишающее дыхания. Ее руки, сначала беспомощно упершиеся в его грудь, вдруг обвили его шею, пальцы вцепились в мокрые льняные волосы. Она отвечала. Робко, потом отчаяннее. Вода лилась на них, смешиваясь, смывая границы.
Он не отрывал губ от ее кожи. Его руки срывали с нее остатки стыда, страха, одиночества. Он приподнял ее, поставил на край душевого поддона. Кафель был холодным под ее кожей, но его тело, его руки, его рот горели. Он опустился перед ней на колени, вода хлестала ему в лицо, но он не замечал. Его взгляд, полный незнакомого ей голода, скользнул по ее животу, ниже. Он прижал лицо к самому центру ее, туда, где вода смешивалась с ее теплом. Язык, горячий и настойчивый, нашел ее, заставил выгнуться с тихим стоном, который перерос в крик, когда волна удовольствия накрыла с головой. Его пальцы впились в ее бедра, удерживая, не давая упасть.
Он не дал ей опомниться. Поднял, развернул, прижал лицом к прохладной кафельной стене. Его руки скользнули по ее мокрым бокам, вверх, охватывая грудь. А потом он вошел в нее сзади. Не резко, но глубоко, заполняя, забирая. Стоном вырвалось ее имя из его уст – впервые сдавленное, хриплое «Чонса...», потерявшее последнюю букву в гуле воды и ее тихом плаче наслаждения.
Он не мог остановиться. Это было как прорванная плотина. Все его педантичное самообладание, весь холодный расчет рухнули под напором этой жажды. Он менял позы с животной грацией: то поднимал ее, обвившую его ногами, чтобы войти глубже, то опускал на колени перед собой, заставляя смотреть снизу вверх на его лицо, искаженное страстью, пока он двигался в ней медленно, мучительно, выжимая каждый стон. То клал на мокрый пол, подстелив свое мокрое полотенце, и покрывал ее всецело, впиваясь губами в ее грудь, в губы, в шею, в такт своим мощным, неистовым толчкам.
Они не говорили. Только стоны, прерывистое дыхание, шлепки мокрой кожи о кожу, вой воды и их собственные имена, вырывавшиеся как молитвы или проклятия.Чонса плакала, но это были слезы иного рода – очищения, капитуляции, безудержного восторга. Она видела, как его контроль рушится, как он теряет ритм, как его тело дрожит в экстазе, когда он кончает в ней в первый, потом во второй раз, не останавливаясь, не выпуская.
Он держал ее на полу, под остывающей водой, когда все закончилось. Его тело тяжело вздымалось, его лицо было прижато к ее мокрым волосам. Он не отпускал. Его руки, все еще сильные, дрожали. Он не мог остановиться не только в движении, но и в этом – в удержании. В обладании не телом, а моментом. Хаосом, который они создали вместе. Чонса лежала под ним, без сил, чувствуя каждое биение его сердца на своей спине. Вода лилась на них, смывая пот, следы его зубов на ее плече, ее слезы. Он поднял голову, его карие глаза, обычно такие ясные, были затуманены, темны. Он смотрел на нее, на ее разбитые губы, на сияние в глазах. Не анализировал. Просто смотрел. Потом его губы, грубые, опухшие, коснулись ее плеча – не поцелуй, а скорее клеймо. Подтверждение. Его рука скользнула вниз, прижимая ее ладонь к его бедру, к его еще не успокоившейся плоти, влажной и горячей. Слов не было. Была только вода, пар, их сплетенные тела и тихий, прерывистый стон, вырвавшийся из его груди, когда она слабо сжала пальцы. Он не мог остановиться. И, кажется, уже не хотел.