Глава 9
Зеркала и хрусталь роскошного ночного клуба «Обсидиан» множили отражения до бесконечности, создавая ощущение ловушки. Воздух гудел от низкого смеха, звонких голосов и запаха дорогих духов, смешанных с дымом сигар. Кан Чонса шла рядом с Чонгуком, её пальцы судорожно сжимали его локоть. На ней было платье – подарок отца, Кана Гурена, изумрудный шелк, подчеркивающий бледность её кожи, глубину карих глаз и темную волну волос. Она была ослепительна, как редкий, неотполированный драгоценный камень. И это делало её мишенью.
«Ах, вот и новобрачная!» – голос, сладкий как патока, разрезал гул. К ним подошла Ким Ванни, жена босса с востока, в облегающем золотом платье, её глаза-хищницы оценивающе скользнули по Чонсе. «Какая прелесть! Прямо ягненочек нежный!» Она протянула руку с длинными, острыми ногтями, будто желая ущипнуть Чонсу за щеку. Та инстинктивно отпрянула.
Тут же их окружили. Жёны, любовницы, дочери – все эффектные, выточенные как оружие, в бриллиантах и уверенности. Они смеялись слишком громко, говорили слишком быстро, их комплименты были острыми как бритвы.
«Ой, смотрите, какое платьишко! Мило! Наверное, первый раз из своего золотого гнездышка вылетела?» – кокетливо хихикнула Пак Хёна, любовница Чо Мин-джуна.
«Чонгук, как ты находишь свою... скромницу?» – другой голос, нарочито томный. Чонса чувствовала, как Чонгук напрягся под её рукой. Его лицо было каменным, лишь легкий тик в скуле выдавал раздражение от этой фальшивой суеты. Он ненавидел непродуктивный шум.
«Она... адекватна,» – бросил он ледяным тоном, отводя взгляд. Слово «адекватна» прозвучало как приговор. Женщины захихикали, обмениваясь понимающими взглядами. Чонса почувствовала, как горит лицо. Она была выставкой, предметом обсуждения.
И тут появилась она. Чон Юна. Бывшая? Любовница? Просто развлечение? Неважно. Она подошла, как пантера – в черном, обтягивающем, как вторая кожа, платье, с губами цвета спелой вишни. Её глаза, темные и насмешливые, сразу нашли Чонгука, а потом презрительно скользнули по Чонсе.
«Чон, дорогой!» – её голос был как бархат, натертый песком. Она намеренно использовала сокращение, которого Чонса никогда не смела бы произнести. – «Как мило видеть тебя здесь. И с... новой игрушкой.» Она окинула Чонсу унизительно медленным взглядом. «Надеюсь, она не такая скучная в постели, как выглядит? Помнишь, как ты любил, когда я...» Она наклонилась к Чонгуку, шепнула что-то на ухо, достаточно громко, чтобы окружающие поймали обрывки пошлости. Её смех, низкий и вызывающий, прозвучал как хлопок.
Девушки вокруг ахнули в фальшивом восторге, их глаза блестели от сплетни. На Чонсу же смотрели с откровенным презрением, смешанным с жалостью. Девчонка. Неудачница. Временная замена. Чонса стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Её платье вдруг стало душить, бриллианты отца – жгли шею. Она хотела провалиться сквозь мраморный пол. Чонгук молчал. Его лицо было непроницаемой маской, но Чонса почувствовала, как его рука под её пальцами стала жесткой, как стальной прут. Ярость? Или просто раздражение от сцены?
Внезапно рядом с Юной возникла другая фигура – Чо Карин, жена самого старого и уважаемого из присутствующих боссов. Её лицо, обычно спокойное, было холодным. Она положила руку на руку Юны с такой кажущейся легкостью, что та вздрогнула и замолчала.
«Юна, милая, – голос Чо Карин был тихим, но резал, как скальпель, заглушив шепотки. – Твои воспоминания такие... живописные. Напоминают мне историю твоего отца с теми грузинскими контрабандистами. Помнишь? Как он чуть не потерял весь свой северный сектор из-за... как бы помягче... излишней откровенности одной юной особы?» Чо Карин улыбнулась, но в её глазах не было тепла. «Удивительно, как некоторые уроки забываются.»
Тишина повисла мгновенная и ледяная. Юна побледнела, её вишневые губы дрогнули. Сплетнический восторг вокруг сменился настороженностью. Чо Карин только что напомнила всем о власти, иерархии и о том, что некоторые истории лучше не ворошить. Она повернулась к Чонсе, и её взгляд смягчился на долю секунды – не с теплотой, а с пониманием правил игры.
«Ты выглядишь восхитительно, дорогая, – сказала Чо Карин Чонсе, громко и четко. – Изумруд – твой цвет. Он подчеркивает... индивидуальность.» Она подчеркнула последнее слово, бросая взгляд на Юну.
Чонгук наконец пошевелился. Он не смотрел на Юну, на Чо Карин, на кого-либо. Его карие глаза были прикованы к Чонсе. Он видел её унижение, её дрожь, слёзы, которые она отчаянно сдерживала. Видел, как она пытается вжаться в него, как тогда, во время грозы. Но теперь её страх исходил не от стихии, а от его же мира. От его прошлого. От презрения, которое он сам допустил.
Он медленно освободил свою руку из-под её хватки. Чонса замерла, ожидая, что он оттолкнёт её, оставит одну в этом кругу акул. Но вместо этого его рука обвила её талию – твердо, властно, почти грубо. Он притянул её к себе так близко, что она почувствовала тепло его тела сквозь ткань смокинга. Его движение было не ласковым, а демонстративным. Как хозяин, заявляющий права.
«Моя жена, – его голос прозвучал громко, металлически, режущим все разговоры. Он не повышал тона, но каждое слово падало, как камень. – Кан Чонса. Запомните это имя. И запомните её лицо.» Его ледяной взгляд медленно скользнул по окружению, задерживаясь на Юне, которая опустила глаза, потом на Чо Карин, которая едва кивнула. – «Всякие разговоры о прошлом... неуместны. Оскорбление её – оскорбление меня. А со мной, – он сделал едва заметную паузу, – невыгодно ссориться.»
Он не сказал больше ни слова. Просто развернулся, держа Чонсу крепко прижатой к себе, и повел её прочь от кучки остолбеневших женщин, сквозь толпу, расступавшуюся перед ним как море. Чонса шла, почти не чувствуя ног, оглушенная, всё ещё униженная, но... Его рука на её талии горела. Его слова – не защита, а угроза всему миру – звенели в ушах. Он не был нежен. Он был жесток. Но в эту секунду его жестокость была щитом. Её щитом. Чонса прижалась к нему сильнее, не в силах понять, что сильнее бьётся – сердце от страха или от чего-то нового, опасного и безумно притягательного. Он видел. Он вмешался. Ради неё.